САХАЛИНСКИЙ ПОИСКОВИК

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » САХАЛИНСКИЙ ПОИСКОВИК » Библиотека » Губернаторство Карафуто


Губернаторство Карафуто

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Губернаторство Карафуто

Безбах Любовь Сергеевна


Это случилось недавно - всего лишь сто лет назад.
  В.Пикуль. 'Три возраста Окини-сан'.

ПРОЛОГ

   Чуть слышный гул и дрожание фусумы* не обеспокоили Хатамото Кеитаро. Землетрясение в Японии - такое же неизбежное явление, как жара летом или холод зимой. Однако гул нарастал. Бумажная поверхность фусумы покрылась рябью. Хироко убрала с огня кастрюльку с рисом и прислушалась.
  - На улицу, - негромко скомандовал Кеитаро.
   Первыми из дома побежали младшие дочери - Сакура тащила Сидзуку, которой на улицу вовсе не хотелось. За ними гуськом последовали старшая дочь Шика и сама Хироко. Кеитаро выбежал последним, сохраняя, однако, достойный вид. Раздвижные створки сёдзи к тому времени уже ходили ходуном. Семья Хатамото смиренно пережидала землетрясение в маленьком, по-апрельски голом цветнике.
   Дрожь земли прекратилась. Установилась тишина. Створка-сёдзи - вероятно, сначала поразмыслив, как следует - завалилась внутрь.
  - А-ах, - покачал головой Кеитаро.
   Был бы рядом сын, но его, семнадцатилетнего, на днях призвали в армию. Завтра в городе Обихиро состоятся торжественные проводы новобранцев. Супруги установили створку на место. Семья вернулась в дом. Шика поставила на середину комнаты низенький столик. Сакура подавала матери глиняные мисочки, которые та наполняла вареным рисом. На середину стола встала чашка с соевым соусом, который заменял соль. Вот и весь крестьянский ужин. Кеитаро уселся на почетное место "токонома" - рядом с нишей, где Хироко держала высокую керамическую вазу с сухими цветами. Жена и дочери ждали, когда глава семейства приступит к трапезе. Стоило ему взять палочки, как голодные дочки набросились на еду.
   Рис обмакивался в соевый соус. Маленькая Сидзука оттолкнула заботливые руки Сакуры и влезла в еду ручонками. И вот уже мисочка пуста, остается только бросать голодные взгляды в тарелки старших сестер.
   Убирая со стола, Хироко в тревоге спросила мужа:
  - Что же будет, Кеитаро-сан?
  - Вернется, - спокойно ответил тот.
   Кеитаро устало смежил веки. Работа в поле от рассвета до заката отнимала все силы. Сакура, наводя порядок, скрупулезно подобрала каждую рисинку, которую уронила на татами Сидзука. Остались с ним в доме одни женщины... Жену лучше успокоить. Беспокоиться было о чем: Исами - единственный сын, и если с ним что-нибудь случится, супруги останутся без наследника. Семья землепашцев с уходом Исами лишилась пары рабочих рук. Трудно прожить, когда нет сына-помощника. Татами следует менять хотя бы раз в два года, а когда в доме растет маленький ребенок, то и чаще. Сидзука роняет еду, на татами остаются пятна. А еще она любит протыкать пальчиками бумагу на фусуме. Перегородки и так надо переклеивать два раза в год, да где столько бумаги напасешься, если семья не может купить на ужин рыбу?
   Утром Хироко встала затемно, чтобы помолиться о сыне хранителю ками*. Старательно вымыла руки, сполоснула рот водой. Наполнила глиняную мисочку вчерашним вареным рисом, украсила его ярким кусочком моркови. Домашний алтарь "камидана" занимал высокую чистую полочку. Под ветками сосны хранился талисман - кусок дерева, чуть тронутый ножом Кеитаро и похожий на кряжистого деда. Хироко поставила мисочку со скромным подношением рядом с талисманом, уселась на пятки лицом к алтарю и так посидела немного, сосредоточиваясь и унимая тревогу. Почти неслышно, чтобы не разбудить домочадцев, хлопнула два раза в ладоши - я здесь, хранитель, духовная сущность дерева! Поклонилась трижды, упершись в татами ладонями, и шепотом обратилась к ками дерева:
  - Да минуют болезни. Да сохранится покой в семье. Да будет удача единственному сыну Хатамото Исами. Да вернется сын вовремя, живой и здоровый.
   Ближе к полудню из Обихиро мимо деревни прошла пехотная рота новобранцев. Пять офицеров верхом на нервных, подвижных конях зорко следили за порядком. Нестройно шагали чуть больше двухсот новоиспеченных солдат, вздымая клубы пыли новыми ботинками. Каждый нес на плече винтовку на пять патронов, кирку и лопату. Солдат, который шагал во главе колонны, вместо винтовки нес двухметровую деревянную ложку самодзи, такую же, какой хозяйки раскладывают рис, только большущую, с вырезанным узором. Пехотинцы рассчитывали грести добычу лопатой. Самодзи, вероятней всего, подарило роте предыдущее селение.
   Провожать роту собралась вся деревня Хатамото. Крестьяне двинулись следом за новобранцами. Захлебывались лаем дворовые собаки.
  - Исами! Сын! - вскрикнула Хироко.
  - Исами! - закричали сестры, но их голоса потонули во всеобщем гуле. Кеитаро вытянул шею и увидел сына, узнал по фигуре, по походке. Исами шагал вместе со всеми с винтовкой на плече. Мундир прусского образца придавал ему осанку, голову прикрывало кепи, сшитое на французский манер. Кеитаро не разглядел лицо издалека, но был уверен, что сын излучает гордость и мужество.
   Деревня провожала колонну вплоть до следующего поселения, жители которого приняли "эстафету".
  - Ах, Кеитаро-сан, что же будет? - растерянно повторяла Хироко. По щекам ее бежали слезы.
  - Отслужит наш Исами три года и вернется, - утешающее ответил Кеитаро. - Это его почетный долг. Он обязан вернуться, иначе с кем мы будем жить в старости?
   Хироко согласно кивала, плача.
  - Перестань, мама, - ласково попросила Шика. - Что с ним может случиться? Война ведь кончается.
  - Ничего с нашим сыном не случится, - подтвердил отец.
   Кеитаро не был уверен в собственных словах. В соседней деревне жил почтальон Асахи-сан, который разносил по городу газету "Асахи". Кеитаро иногда покупал у него свежий экземпляр, хотя читал с великим трудом. Год назад почтальон рассказывал, что есть в Токио такой профессор - Томидзу-сан, который обещал три войны с Россией. Первая война доведет японские войска до Байкала, вторая - до Урала, третья - до главной русской реки, Волги! Кто его знает, где этот Байкал, где Урал, но, наверное, очень далеко. А Волга, видать, еще дальше.
   Почтальон Асахи-сан мог узнать из газет далеко не всё. К 1905-му году Япония выдохлась, воевать с Россией и дальше сил не оставалось. Однако страну самураев настойчиво подгоняли США, Англия и Германия, финансируя японскую военщину и поставляя оружие. На севере манил богатствами русский Сахалин - нефтью, углем, рыбой, нетронутыми лесами. Корсаковский пост* на юге прикрывала только батарея из четырех артиллерийских пушек, снятых с "Новика" - сахалинского "Варяга", и два орудия в деревне Соловьевка. На севере дела с обороной обстояли не намного лучше. Берега Сахалина стыли безлюдьем.
   Не пропасть бы единственному наследнику, любимому сыну Хатамото!
 

  Глава 1 СВЯЩЕННЫЙ ДОЛГ ИСАМИ
Ночь в открытом море - промозглая и длинная, особенно если сон не идет. Исами промерз до костей, притиснувшись спиной к металлическому борту транспорта. Рядом съежились товарищи из батальона. Пулеметчикам повезло больше: они расположились в душном нутре "Фудо". Поверхность моря подернулась белесой дымкой, неплохо различимой в темноте. Позади во мгле остался маяк Крильон, разрывающий ночь вспышками с самой южной точки Сахалина.
   Исами подышал на стылые пальцы. Вокруг дремали пехотинцы, обстрелянные еще в Китае. Казалось, их совсем не волнует предстоящий бой. А он, Исами, еще ни разу не участвовал в сражении. И потому почти не спал.
   Вокруг транспорта светились бортовые огни множества кораблей. Справа по борту чернела бесконечная полоса берега. Пехотинцы то и дело шевелились, разминая затекшие конечности. Неподалеку от берега Исами при свете луны с трудом различил выступающую над водой верхнюю палубу затопленного судна с трубами и мачтой. Толкнул соседа локтем.
  - "Новик", - буркнул тот, а сам с интересом уставился на легендарный русский крейсер. Потом отвалился от борта и распялил рот в отчаянном зевке. Словно не будет сегодня никакого боя!
  - Опасаться нечего, - проговорил сосед. - У русских всего четыре пушки в Пароантомари*, да еще парочка где-то недалеко от поста, вот и вся оборона.
   От Хоккайдо до Сахалина - рукой подать. Еще вчера мимо тянулся японский берег, а ночью эскадра уже подходила к Корсаковскому посту - несмотря на то, что военные корабли не набирали полный ход, чтобы не оставить за кормой двенадцать транспортов-тихоходов. 24 июня 1905 года эскадра под командованием вице-адмирала Катаоки доставила к сахалинскому берегу 15-ю пехотную дивизию генерала Харагучи. Пятьдесят три корабля - по тринадцать штук на каждую пушку "Новика"!
   Берег закутался в туман. На мокрую палубу вышел командир батальона капитан Хиранума и построил пехотинцев в четыре шеренги. Простёр длань в сторону побережья.
  - Перед нами раскинулся остров Карафуто - наша, исконно японская земля, - заговорил он. - Триста лет назад здесь высаживались наши предки. Однако правители времен Токугавы не оценили остров по достоинству и позволили русским заявить на него права. Пришло время исправить эту ошибку. Мы должны вернуть Карафуто в собственность Японии. Мирные переговоры ни к чему не приведут, потому что русские считают остров своим. Убедим же их в своей правоте силой нашего непобедимого оружия! Будем вести переговоры на языке орудий и винтовок от имени лучезарного императора Мэйдзи! Будь Карафуто нашим, рис на полях не чах бы без удобрений, а наши семьи не жили бы впроголодь. Земли острова не обжиты, земля не вспахана, а Япония задыхается от перенаселения. Сейчас на острове ничтожно мало русских, так возьмем же его немедленно!
   Исами слышал это множество раз, но, как и прежде, ощутил прилив гнева: русские заняли землю, которая испокон веков принадлежит японцам! Справедливость будет восстановлена! Его винтовка заговорит не тише остальных! Он, единственный сын Хатамото, вернется домой героем!
   Небо над прибрежным лесом затеплилось рассветом. Корсаковского поста не было видно за мысом. С транспортов начали спускать шлюпки с десантниками.
   "Фудо" подобрался ближе к берегу. Первые десантные отряды уже бежали по суше. Исами не различал их с транспорта. Капитан Хиранума отдал приказ садиться в шлюпки. Сердце ухнуло вниз, Исами с ног до головы обдало жаром, и он моментально согрелся. Под командами лейтенанта он уселся на скамью, стиснул винтовку между колен. С двух сторон его плотно зажали товарищи, спиной он уперся в твердую бочину "Виккерса"*. Лейтенант злым голосом отдавал команды. Солдаты - вчерашние рыбаки - дружно взмахнули веслами.
   Первые четыре миноносца обогнули мыс. На берегу появились облачка дыма, потом донеслось основательное "Бум-м! Бум-м!" - и между миноносцами вздыбились опасные фонтаны. Корабли ответили беглым огнем. "Отступают! Наши корабли отступают!" - в замешательстве подумал Исами и вцепился пальцами в холодный борт.
   Переживал он напрасно. С батареей "Новика" заговорили сразу одиннадцать миноносцев. Они двигались в кильватер, что позволяло накрывать огнем большую площадь на берегу.
   Залп из пушек ближайшего крейсера заставил шлюпку вздрогнуть. Исами испугался, втянул голову в плечи. Опомнился, глянул на товарищей: вдруг заметили? На него никто не смотрел. Волны от взрывов настигли шлюпку, и она заплясала. Пехотинцы крепче ухватились за мокрые борта.
   Десант благополучно добрался до берега. Пехотинцы выпрыгивали из шлюпки и бежали к берегу. Вода подкашивала ноги, и Исами высоко вскидывал колени. Предвкушение первого боя стиснуло страхом и радостью сердце деревенского парня.
  - Банзай! - закричал Хиранума. Десантники подхватили боевой клич.
   Остальные батальоны высаживались в разных местах и бежали по лесу к Корсаковску.
   Было уже достаточно светло. Не слишком ориентируясь в обстановке, Исами стал карабкаться в сопку, придерживая на плече отяжелевшую винтовку. Со стороны русской батареи летела шрапнель, косила десантников. Воздух пугающе "вжикал", от стволов деревьев отлетали куски.
  - Банзай! - кричали десантники со всех сторон.
   Нет, его не могут убить - ведь он единственный сын в семье! Кто тогда позаботится об отце и матери?
   Где-то в стороне ниже по склону послышался знакомый голос лейтенанта. Исами побежал в ту сторону. Запыхался, некоторое время шел шагом, потом опять побежал. Поддерживало присутствие товарищей, которые мелькали за деревьями.
   Шрапнель сюда не долетала. Исами догнал лейтенанта, который вел по лесу часть батальона.
   Командир вывел их к пустой пристани.
   В море цепочкой растянулась японская эскадра. Несколько крейсеров стояли в отдалении, извергая черный дым. Корабли обстреливали пост. Снаряды рвались на пустых улицах: напуганные жители куда-то попрятались. Деревянные дома горели.
   Русский снаряд перелетел через сопки, покрытые лесом, и угодил точнехонько в причал. Взрыв швырнул Исами на землю. Проехавшись юзом на животе, парень вскочил на ноги. Винтовка осталась при нем. Первое мгновенье он ничего не соображал. Вокруг стояла гудящая тишина, на земле лежали товарищи. Многие шевелились и беззвучно разевали рты. И еще запах... Столько крови крестьянский сын отродясь не видел.
   Оставшиеся бойцы бежали в Корсаковск следом за лейтенантом.
   Батарея "Новика" отправила через сопки следующий снаряд. Взрыв расшвырял десантников, как кукол. Вид разорванных человеческих тел был ужасен. Исами потряс головой, волосы у него стояли дыбом. Кепи куда-то делось. И тишина, будто голову битком набили горячим песком!
   Сообразив, что может остаться один на развороченной пристани, Исами бросился догонять батальон. По дороге подобрал кепи. Вернее, руки подобрали.
   Кепи оказалось маловато.
   Эскадра продолжала обстреливать горящий пост. Страшно гудела башенная артиллерия броненосцев, утюжа батарею на Пароантомари.
   Исами досадовал, что бежит в числе последних. Звуки вернулись. Улицы поселка оказались узкими и затянутыми дымом. Корсаковский пост горел. Обстрел с моря прекратился: вероятно, моряки опасались расстрелять десантников. Из домов выскакивали люди и, воя от ужаса, бежали в сторону леса. Бойцы стреляли им в спины. С эскадры открыли шрапнельный огонь по сопкам.
   Лейтенант остановился и собрал вокруг себя десантников.
  - Русский отряд скрылся в лесах, - сообщил он. - Батальону разделиться. Часть пойдет со мной преследовать русских, часть будет тушить пожары.
   Он разделил батальон коротким взмахом руки. Исами остался в "пожарной команде". Вместе с товарищами он вытаскивал из горящих изб скудное добро, выносил из магазинов уцелевшие товары. Тушить огонь было бесполезно: горел весь поселок. Склады успели сгореть дотла - их явно подожгли русские войска при отступлении. Вокруг ревело пламя, было жарко, да еще сильно болела голова. Исами ничего не соображал. Товарищи вручили ему лопату, велели копать канаву на границе пожаров, чтобы пламя не перекинулось в лес.
   Отсюда был хороший обзор. Рейд переполняли корабли Великой Японии. С северной стороны на побережье глухо звучали редкие выстрелы: русские орудия обстреливали два миноносца. Исами выпрямился, охватывая взглядом панораму с флотилией и горящим постом. В дурную, гудящую голову наконец пришло понимание: это победа! Исами показалось, будто его приподняло над землей.
   Победа!
   Вечером вернулись десантники, которые сражались в лесах с русским отрядом. Пехотинец по имени Морио, такой же новобранец, как Исами, сообщил ему:
  - Русские сдались. Не похожи они на солдат. Военной формы нет. И никаких пулеметов тоже нет. Только старые однозарядные винтовки. Не то, что наши "Арисаки"*! Лейтенант сказал, что они на крестьян похожи, а не на солдат.
   Последнее Морио произнес с презрением.
  - Не повезло мне, - неприязненно проговорил Исами.
   Морио понял, утешил товарища:
  - Наши батальоны погнали по лесу еще один отряд. Говорят, очень большой и вооружен хорошо. Пулеметы у них точно есть. Так что мы еще повоюем.
   Пост догорал. Отстоять удалось только несколько построек. Исами удивлялся, какие у русских добротные дома - из бревен, со стеклянными окнами.
   Разожгли костры, варили рис в котлах. Интендант делил продукты, которые десантники успели вынести из магазинов и жилых домов. Исами с Морио попробовали русский хлеб. Не понравилось. Жесткая, прогорклая мякоть вязла на зубах.
   На следующий день солдаты под команды офицеров разгружали транспорты. Артиллеристы выносили из трюмов крупповское оружие. Стучали копытами по настилам крепкие манчжурские лошади, отобранные у китайцев. Чутко прядали ушами тонконогие австралийские кони, принюхивались к незнакомому воздуху. Солдаты стаскивали на берег большие брикеты спрессованного сена, громоздкие ящики с американской тушенкой и соками, коробки с фруктами, мешки с рисом, катушки телеграфных проводов. Говорили о том самом "большом отряде", с которым батальоны сейчас сражались где-то в лесах. Фамилию командира назвали - длинную, не выговоришь: Гротто-Слепиковский. Сколько в том отряде человек, никто не знает, но капитан Хиранума утверждал, что много.
   Постепенно обустраивались. Исами с раннего утра до поздней ночи строил казармы в Корсаковском гарнизоне. Новые бараки вкусно пахли свежим деревом - длинные, узкие, с небольшими окнами и высокой несимметричной крышей. Солдаты по приказу командования занимались ремонтом уцелевших построек. В доме смотрителя поста обосновался штаб.
   Небо затянула пелена, но дождя не было, только моросило время от времени. Невидимая морось пропитала влагой весь гарнизон. Постиранная одежда толком не высыхала. Исами по ночам мерз в новой казарме, кутаясь в сырое одеяло, но не жаловался, как и его товарищи. Всё чаще проскакивало в разговорах новое название Корсаковского поста: Отомари.
   На третий день пелена в небе растворилась, засияло солнце, и сразу стало жарко.
   Гарнизон сильно беспокоили партизанские отряды. Роты пехотинцев уходили в леса, воевали с ними. Исами, как и остальные новобранцы, в боях не участвовал, и сильно беспокоился, что так и не сможет постоять за честь Японии.
   В середине июля из тайги вернулись отряды с известием: отряд Гротто-Слепиковского окопался на озере Тунайча, на северо-востоке от поста.
   19 июля полубатальон под командованием лейтенанта Хиранумы послали к лагерю русских. Исами обрадовался: наконец он сможет по-настоящему проявить себя в бою! Радость, однако, мешалась со страхом: еще не забылся ужас боя.
   Шли весь день. Заночевали неподалеку от озера, не зажигая костров. Рассчитывали на внезапность.
   Рано утром атаковали.
   Русские встретили их огнем из пулемета. Смертоносное "та-та-та" заполнило всё пространство.
  - Банзай! - орал Исами, стараясь перекричать страшный звук, но пулемет стучал громче. Товарищи вокруг валились на землю. До земляного вала осталось не так уж много. Отовсюду стреляли. От страха в голове снова все перекрылось. Исами увидел, что бойцы впереди поворачивают и бегут назад с искаженными лицами. Капитан тоже бежал обратно и призывно махал рукой: отходим!
   Укрывшись за стволами деревьев, солдаты стреляли по русским укреплениям, но с малым из-за расстояния результатом.
   Лес принял пехотинцев тишиной. Исами встряхнул головой: не оглох ли снова? Вроде нет. Хиранума произвел перекличку. Не досчитались двух десятков человек.
  - В атаку мы ходили не зря, - подытожил он. - Мы почти всех русских перебили в окопах с левого фланга. Если б не пулемет на втором ярусе...
   Бойцы шумно обсуждали подробности атаки, громко хохотали. Вспоминали погибших. Правое плечо Исами болело - видать, приклад набил приличный синяк.
  - Их там тысячи три человек окопалось, отборные войска, - заявил Морио.
  - Какие там три тысячи? Человек пятьсот, не больше, - возразил опытный солдат. - А что отборные войска, это верно. Кто же думал, что они тут земляную крепость соорудят?
   После обеда Хиранума отправил несколько человек на доразведку. Исами влез на мощную березу*, чтобы осмотреть лагерь сверху. Скрупулезно подсчитал палатки и шалаши. Часть палаток наверняка скрывается в прибрежном ивняке. Были видны и люди. Одеты они и впрямь не по-военному. Во время атаки Исами от страха ничего толком не видел, и уж тем более, во что там они одеты. Русские понарыли окопов в несколько рядов, насыпали валы. Земляная крепость!
   Было тихо. В небе парил орлан, раскинув крылья, широкие, как полотенца. Вдали был виден противоположный берег озера со стеной леса. Дальше, за лесом, раскинулось море, но Исами не видел его даже сверху.
   Не один он догадался залезть на дерево. И русские их увидели. Стали стрелять. Расстояние было большое, но шальную пулю со счетов не сбросишь. Пули на излете сбивали вокруг Исами листья. Парень спустился на землю так быстро, как только мог.
   Выслушав доклады разведчиков, Хиранума решил, что в русском лагере укрылось вовсе не три тысячи солдат, а шестьсот, если не меньше.
   На самом деле отряд Гротто-Слепиковского насчитывал меньше двухсот дружинников-добровольцев, а на вооружении имел в основном берданки, стрелявшие дымным порохом. Японцы об этом даже не догадывались.
  - Наши войска должны продвигаться на север острова, - заявил бойцам Хиранума. - Но сначала необходимо уничтожить этот отряд. Такого врага в тылу оставлять нельзя. Без поддержки с моря мы его не возьмем.
   Полубатальон вернулся в гарнизон.
   Погода снова стала портиться. Корсаковский пост затянуло туманом, который и не думал рассеиваться. Слоистые тучи обволокли склоны сопок. По утрам моросило. В гарнизоне снова все отсырело.
   Дней через пять в батальоне заговорили, что генерал Харагучи запросил поддержку у вице-адмирала Катаоки. Все это время русскую крепость стерегли пехотинцы, то и дело завязывая перестрелку.
   27 июля батальон Хиранумы подошел к русскому лагерю. На озере уже стояли паровые баркасы, еле видные с такого расстояния. Лейтенант сообщил, что рядом в море находится броненосный крейсер "Адзума". Артиллеристы разделили батарею пополам и установили с обеих сторон от земляной крепости.
  - Всё! Теперь русским точно не поздоровится! - радовался Морио.
   Вид батареи действительно внушал уверенность.
   Исами вконец переволновался и думал, что опять не будет спать всю ночь. Но он спал, и очень крепко. Морио с трудом растолкал его и бесшумно высмеял.
   Было еще серо. Лес потонул в тумане. Батальон вышел к опушке, где дремучие, разлапистые ели сменялись шиповником с крупными, как дикие яблочки, ягодами, да крапивой в полтора человеческих роста.
   Исами промок от росы. По опыту он уже знал: обильная роса на Карафуто вовсе не предвещает солнечный день.
   Туман понемногу рассеивался, но озеро и лагерь просматривались очень плохо. Над лесом нависли тучи, едва не касаясь серыми брюхами верхушек лиственниц. Заедали комары.
   И вдруг тишина раскололась. Артиллерия загрохотала так, что с деревьев посыпались листья. Исами упал, зажимая уши. Ему казалось, будто от грохота мышцы отделяются от костей. В небо взметнулась стая ворон. Земля вздрагивала. Первые мгновенья Исами только моргал и ловил ртом воздух. Потом притерпелся к вою и грохоту и осторожно оглянулся: на ногах никто не удержался, все лежали.
   Опасности как будто не было. Бойцы, однако, вставать не торопились. Хиранума показал знаками: лежать и ждать.
   Туман мешал артиллеристам вести прицельный огонь. Исами смотрел, как шрапнель сбивает растительность перед оборонительными сооружениями, а заодно и на сто метров вокруг.
   Немного позже, когда видимость прояснилась, а бойцы оглохли окончательно, артиллеристы повели огонь на поражение. Вот тогда Хиранума поднял батальон в атаку.
   Исами бежал и стрелял, ничего не соображая от страха. Бежал, потому что бежали товарищи. Над головой с воем летели раскаленные снаряды, взрывались в лагере русских. Вокруг и под ногами взлетали фонтанчики земли.
   Атака захлебнулась. Хиранума, видя большие потери, отвел батальон к опушке. Батарея огня не прекращала. Исами, чуть-чуть придя в себя, бросил взгляд на озеро. Русский лагерь заволокло дымом пополам с туманом. К бастиону приблизились баркасы, коптя тучи черным дымом из труб. "Сейчас дадим русским жару!" - обрадовался Исами. Рано радовался: русские начали обстреливать суда с редута, и те остановились, отвечая огнем из скорострельных пушек.
   В течение получаса поднялся юго-западный бриз и разогнал остатки тумана. Баркасы подошли вплотную к берегу и теперь обстреливали лагерь. Еще с двух сторон давили огнем батареи.
   Батальон снова пошел в атаку. Путь до крепости русских показался Исаме длиннее всей его жизни. С криком "банзай!" он запрыгнул в окоп.
   Никого там не было: русские отсюда ушли.
   Огонь с трех сторон прекратился. В ушах гудело по-прежнему. Хиранума махал рукой: не стрелять! Оказывается, русские выбросили белый флаг.
   Весь лагерь был разворочен взрывами. Воронки наслаивались одна на другую. Удивительно, как в этом аду люди сумели остаться в живых. Этих героев Исами увидел только издалека: их уводили прочь.
   Офицеры стояли рядом с погибшим русским воином. Хиранума построил батальон и торжественно произнес:
  - Этот воин - командир русского отряда Гротто-Слепиковский. Он сражался и погиб как герой. Воздадим ему.
   Исами, одуревший от боя, почувствовал почтение к храброму командиру врагов. Он поднял "арисаку", так же, как и остальные пехотинцы, и выстрелил, отдавая дань уважения Настоящему Солдату.
   Морио куда-то запропастился. Он потом нашелся, этот Морио. Исами наткнулся на него, когда вместе с товарищами подбирал убитых и раненых. Гибель приятеля наполнила вкус победы болью и горечью.
   Хотелось погулять по берегу озера, успокоиться. Но не удалось: командиры повели батальоны в гарнизон.
   В боевой крепости сдались не все ополченцы. Часть их скрылась в тайге.
   Русские бродили по лесу недолго. На третий день полубатальон под командой Хиранумы окружил остатки отряда. Завязалась перестрелка.
   Исами не понял, что произошло, когда земля вдруг вырвалась из-под ног и перевернулась. Подняться не удалось - кипящая боль выплеснулась из груди и затопила всё тело. Даже теперь Исами и подумать не мог, что может погибнуть. Он - единственный сын в семье, опора отцу и матери, и он должен вернуться домой.
   А жизнь уходила вместе с кровью, толчками бьющей из раны в груди. Молодой японец, наконец, понял, что умирает - почетной смертью героя, во славу боевой мощи родного государства.
   Священный долг перед Отечеством выполнен. Последний выдох крестьянского самурая бережно подхватил ветер Камикадзе и понес вместе с шелестом листьев - всё выше, выше...
   
   На завоевание южного Сахалина японцы бросили все свои силы. К тому времени штаб Приамурского военного округа признал оборону острова непосильной для войск, имевшихся в Приамурье. В итоге на оборону Сахалина встали 1490 человек из числа воинских команд и около трех тысяч добровольцев. На юге действовало пять партизанских отрядов под командованием полковника Арцишевского, штабс-капитана Гротто-Слепиковского, штабс-капитана Даирского и капитанов Полуботко и Быкова.
   Японский десант высадился в районе деревни Мерея. Отряд Арцишевского сжег склады и отошел к деревне Соловьевка, где располагались две 47-миллиметровые пушки. Батарея "Новика" из одного 120-миллиметрового и трех 47-миллиметровых орудий держала оборону, пока не закончились снаряды. При отходе моряки взорвали батарею.
   Японцы уничтожили четыре партизанских отряда. Дружинников Даирского вместе с командиром они перебили штыками. Партизаны капитана Полуботко были окружены и сложили оружие.
   Отряд Гротто-Слепиковского продержался тридцать восемь дней.
   Партизаны капитана Быкова воевали с захватчиками дольше всех. В 20-х числах августа Быкову удалось переправиться с отрядом на материк. Кроме них, покинуть Сахалин удалось двадцати двум бойцам из команды Арцишевского.
   Вот тут настало самое время начать договариваться о мире! Действительно, в июле 1905 года в Портсмуте уже шли переговоры, но самураи желали завоевать весь остров, пока в США еще не успели ни о чем договориться. К середине июля операция по захвату Сахалина была окончена.

0

2

  Глава 2 ПОЧЕТНАЯ МИССИЯ

   Нежные лучи утреннего июльского солнца охватили сопки бледно-желтым сиянием, когда в огород к Хатамото пришел глава сельской общины. Женщины занимались прополкой. Кеитаро вскапывал грядку, чтобы снова посадить редиску взамен съеденной.
   Тагути-сан приветствовал соседа почтительным поклоном. Кеитаро вмиг почуял беду и теперь настороженно следил за каждым движением старосты.
  - Я к тебе гостей привел, Кеитаро-сан, - сообщил Тагути.
   Мужчины пошли с огорода, женщины остались. Негоже лезть в мужские дела.
   Во дворике хозяина дожидался военный. У ограды смирно стояла привязанная гнедая лошадь.
  - Ваш сын, Хатамото Исами, геройски погиб, отвоевывая остров Карафуто у русских оккупантов, - отрапортовал лейтенант.
   Кеитаро словно кипятком окатило. Он стоял и молчал, пригвожденный к месту известием. Лейтенант с поклоном вручил ему ящичек, обтянутый траурной белой тканью с тремя иероглифами: два иероглифа - фамилия, одно - имя.
  - Хатамото Исами награжден медалью. Посмертно, - сказал лейтенант.
   Непослушными руками Кеитаро принял открытую коробочку. На медали из светлой позолоченной бронзы были отчеканены скрещенные флаги армии и военно-морского флота. Над ними - императорский герб в виде хризантемы. "Военная медаль" - гласила надпись на планке.
  - Ваш сын награжден за участие в военной кампании 37-38 годов Мэйдзи*.
   Голос лейтенанта потеплел:
  - Список награжденных подписал сам император Муцухито. Япония гордится вашим сыном.
   Староста не в первый раз участвовал в церемонии вручения урны с прахом и награды отцу героя, но так и не привык к родительскому горю, замешанному на гордости. Согнулся перед Кеитаро-сан в глубочайшем поклоне.
   Лейтенант отвязал лошадь и уехал. Тагути-сан, пятясь задом и кланяясь, покинул дворик Хатамото.
   Кеитаро сжимал помертвевшими пальцами коробочку с медалью и урну с прахом сына. Ног он не чувствовал, потому продолжал стоять, не двигаясь с места. В голове было пусто и сумрачно, как в поле в зимние сумерки.
   Из огорода пришла встревоженная Хироко с дочерьми. Кеитаро повернулся к ним на негнущихся ногах, как на ходулях, прижимая к груди сокровище. Жена и дочери сбились в кучу, словно цыплята, и испуганно смотрели на него.
  - Хироко, наш сын - герой, - промолвил Кеитаро и раздвинул на груди руки.
   Хироко с придушенным всхлипом упала на колени. Шика и Сакура, плача, обняли мать с двух сторон. Маленькая Сидзука не понимала, что происходит. Увидела, что все плачут, испугалась и заревела во весь голос. Отец поднял ее на руки, обнимая и младшую дочь, и старшего сына. Не выдержал, заплакал.
   
   Городской рынок Обихиро полнился ровным гулом голосов. Покупатели придирчиво выбирали пекинскую капусту, морковь, батат, приценивались к свежей треске и сельди, затемно привезенной из прибрежных поселков. Головокружительно пахли китайские приправы. Манили хрустящие местные яблоки, инжир; аромат дыни плыл над прилавками и перебивался дымом жаровен. Дайкон - длинный белый овощ, по вкусу похожий на сочную редиску, только не слишком горькую, соседствовал с корнями колоказии и ямы. Старуха пекла на жаровне морские раковины, наполненные темной вязкой жидкостью. Продавец рисовой лапши готовил стряпню прямо здесь, под навесом.
   Кеитаро увидел почтальона Асахи-сан издалека. Стоя за прилавком с овощами и зеленью, поклонился приятелю, упершись ладонями в колени. Асахи-сан остановился посреди ряда и, не обращая внимания на толкавшихся покупателей, церемонно ответил на поклон.
  - Какие новости, Асахи-сан? - осведомился Кеитаро после обычных приветствий.
  - Япония подписала с русскими мирный договор, - важно ответил почтальон. - Где-то в Америке, 3 сентября, если считать по-новому, "по газетному".
  - Что ж, значит, войны больше не будет. И о чем же договорились? Карафуто стал нашим?
  - Только половина, Хатамото-сан. Север достался русским.
   Кеитаро нахмурился и проговорил сердито:
  - Никакого толку от этих политиков. Наши дети проливали там кровь, а те всё пропустили сквозь пальцы.
  - Зато южная половина теперь наша! Говорят, скоро на Карафуто снимут военное положение, и все желающие смогут туда уехать. Земли там хватит на всех.
  - Мой сын отвоевал эту землю! - с гордостью ответил Кеитаро. - Хотел бы я посмотреть, что это за земля! Но туда можно попасть только с пропуском, который выдает военное министерство. Я уже узнавал.
  - Пропуска скоро отменят. Хочу вот рыбки купить на ужин. То-то мои обрадуются!
   
   В начале сентября премьер-министр Японии Кацура Таро вызвал к себе советника министерства внутренних дел.
   Кумагай явился в кабинет премьера минута в минуту. Кацура тщательно скрывал беспокойство, но оно сквозило в жестах, слишком сдержанных для уравновешенного человека.
  - Волнения в Токио улягутся нескоро, - сказал он. - Если ваше ведомство не справится своими силами, придется идти на крайние меры.
   Герцог нервничал не без основания. После беспорядков 5 сентября, вызванных недовольством народа итогами мирного договора с Россией, кресло под Кацура Таро зашаталось. Применение войск против бунтарей, равно как и бездеятельность, неспособность разрешить ситуацию, могло стоить премьер-министру карьеры. 5 сентября в Токио уже погибло 17 человек, однако народ и не думал утихомириваться.
  - Японии дорого обошлась потеря половины острова. На севере Карафуто остались месторождения нефти, которую на юге до сих пор не обнаружили.
  - Изыскания не проводились в должном объеме, - заметил Кумагай.
  - Необходимо провести тщательное исследование новых владений. Нефть может найтись и на юге. Остров богат углем. Мы должны знать, где нужно закладывать шахты. Военный режим отменять рано. Будем постепенно выводить войска. Гражданское управление островом перенесем из Александровска в Отомари. Назначаю вас главой. Завтра же отправитесь туда с семьей.
  - Я готов, - вскинул подбородок советник.
  - Будете периодически отчитываться передо мной лично, как продвигаются дела на Карафуто. Кроме того, гражданское управление будет отсылать ежедневные отчеты.
   Телеграфная связь с Карафуто наладилась сразу после окончания боевых действий: по дну пролива Соя* был проложен кабель.
  - Новые земли необходимо колонизировать как можно скорее - это задача государственного уровня. Правительству надо продумать льготную систему для предпринимателей, пожелавших уехать на Карафуто. Государственная газета должна выпускаться на острове уже сегодня. Кроме того, Гражданское управление должно позаботиться о собственном издании. Кстати, пора уже искоренить на острове русские названия.
   Кацура Таро на минуту задумался. Кумагай молчал, опасаясь нарушить ход мыслей герцога.
  - Север Сахалина на сегодняшний день уплыл из наших рук, - проговорил премьер. - Но точка в решении вопроса о Карафуто еще не поставлена. Вы свободны.
   Советник вышел из кабинета. Новое назначение свалилось настолько неожиданно, что Кумагай не смог сразу осмыслить произошедшее. Он не задавался вопросом, хорошо это или плохо для него и его домочадцев. Ехать с семьей на необжитые земли, чтобы наладить там полноценную жизнь...
   Если бы империя послала его служить в саму преисподнюю, Кумагай немедленно бы отправился туда, преисполненный гордости, что именно он удостоился такой чести.
   Советнику, новому главе Гражданского управления на Карафуто, предстояла серьезная работа - настоящая, напряженная, плодотворная.
   
   Утренний ноябрьский морозец прихватил дорожную слякоть и лужи. Хотелось уже шагать по мощеным улицам или по деревянным тротуарам, но метрополия, истощенная войной, не могла выделить финансы на всё сразу. Кумагай окинул взглядом каменный дом смотрителя бывшего Корсаковского округа, где теперь размещалось Гражданское управление Карафуто. С началом морозов глава в полной мере оценил добротные стены здания, приходя на работу из собственного ледяного жилища. Один из рабочих наловчился растапливать русскую печь, которая неплохо прогревала управу. Печь временами нещадно дымила, отчего всё покрывалось серым слоем, и тогда появлялось желание не топить ее вовсе. Растапливали дровами. Истопник-самоучка собирался с приходом настоящей зимы попробовать пустить в ход местный уголь.
   На столе в кабинете лежал свежий выпуск "Карафуто кампо". Кумагай с удовольствием взял шершавую на ощупь газету, понюхал типографскую краску. Издание организовал именно он по указу премьера и теперь относился к нему, как к родному детищу. "Карафуто кампо" публиковало распоряжения центрального правительства и местных властей, мировые новости. Тираж был небольшой, но, судя по планам наверху, количество грамотных на острове возрастет, и одним только "Вестником" уже не обойдешься.
   Секретарь доложил о некоем Хаттори Кичиро, который просит аудиенции.
  - Пусть войдет, - кивнул Кумагай. Садиться было некогда.
   Посетитель с порога учтиво поклонился местному начальству. Был он молод, лет двадцати пяти. Из-под теплой распахнутой куртки, подбитой мехом, виднелся деловой европейский костюм.
  - Хаттори Кичиро, предприниматель, - представился посетитель.
   Глава сесть не предложил, он не располагал излишком времени.
  - Слушаю.
  - Я собираюсь открыть в Отомари магазин, а впоследствии основать торговую сеть. Вот все документы. Мне нужно знать, какие льготы дает предпринимателям местное управление.
  - Льготы предоставляет правительство. Вероятно, вы с ними уже знакомы.
  - Именно так, - улыбнулся Хаттори, удивив Кумагая неожиданно приятной улыбкой.
   Глава взялся изучать документы.
  - Пропуск получили без проблем?
  - Конечно.
  - Пропуска скоро отменят.
  - Знаю. Поэтому я уже здесь. Возможно, иностранцы тоже будут иметь право на въезд.
  - Вы здесь далеко не первый предприниматель. И даже не в первом десятке. Документы в порядке. Можете открывать свои магазины в Отомари.
   В ответ - улыбка, светлая, словно лучик весенний.
   Взгляд остался непроницаемым.
  - Мне необходимо много пространства. Отомари - небольшой поселок.
  - Отомари скоро вырастет в город. Будут и другие города. Вам не о чем беспокоиться. Лицензия, которую вы получите завтра же, распространяется на всю территорию Карафуто, которая находится под юрисдикцией Японии.
  - Значит, лицензия будет только завтра?
  - Сегодня четвертое число, - напомнил Кумагай.
  - Аригато*, - поблагодарил предприниматель.
   Известно, что число четыре не сулит ничего хорошего.
   В первый же день приезда на Кумагая обрушилась неподъемная масса дел. Правительство строило грандиозные планы, которые требовали беспрекословного выполнения. Пришлось подбирать команду, потому что одному было не справиться. Первые месяцы осени баловали погодой, но к концу октября внезапно похолодало, ветер принес с севера мокрый снег, и у Кумагая заболели жена и дети, все сразу. Генерал-майор Ямада, командующий военными силами Карафуто, любезно предоставил гражданскому начальству врача из гарнизона. Кумагай чувствовал себя неловко, но другого выхода не было. Медикаменты пришлось заказывать на Хоккайдо, чтобы их привезли "с оказией". Глава организовывал прокладку дорог и промеры земель, годных к земледелию, контролировал строительство, руководил подготовкой к закладке будущего порта. Встречал первых поселенцев, налаживал работу полиции, временами решал важные кадровые вопросы - за что только не приходилось браться бывшему советнику министерства внутренних дел! Неделю назад он долго искал подходящее жилье, чтобы заселить портного и двух цирюльников, прибывших с Кюсю. Мастера пожаловали без семей, решили сначала осмотреться и убедиться, что не зря приехали.
   Что дела у них пойдут, глава не сомневался. Он невзлюбил остров, казавшийся чужим, малопонятным и даже враждебным, но эта нелюбовь не мешала ему костьми ложиться, налаживая жизнь на пустом месте.
   Необходимо было срочно организовывать медицинский пункт. Но сегодня Кумагай собрался ехать в соседнее село Владимировку в сорока километрах от Отомари.
   Перед управой уже ждала пара запряженных манчжурских коней. Глава уселся в повозку, закутался в плед и приготовился к долгой, тряской дороге.
   Во Владимировку прибыли затемно, поэтому Кумагай занялся делами только утром. Село располагалось в очень удобном месте - в центре обширной равнины, орошаемой рекой с многочисленными притоками. Местные называли реку Сусуя. Кумагай обошел все село, оценивая постройки: двести русских домов, школу, церковь. В селе имелась даже мельница. "Административный центр надо перенести из Отомари сюда, - размышлял Кумагай. - А пока организуем здесь отделение гражданского управления. Как только доберусь до Отомари, сразу свяжусь с премьером".
   Вернувшись на другой день из поездки, глава гражданского управления первым делом телеграфировал в Токио о необходимости скорейшего финансирования застройки села Владимировка. Кацура Таро все еще балансировал на тряском троне премьер-министра. Герцог дал отмашку - пусть отстраивают будущий центр Карафуто, и чем скорее, тем лучше.
   
   Владимировку японцы нарекли Тойохара. Сейчас этот город носит название Южно-Сахалинск и является административным центром Сахалина.
   
   В ноябре все мужчины деревни Хатамото собрались во дворе старосты сельской общины. Тагути представил собравшимся гостя, молодого улыбчивого мужчину с большущей книгой подмышкой:
  - К нам из Токио прибыл почетный гость, служащий э-э... министерства...
  - Министерства внутренних дел, - вежливо подсказал молодой человек.
  - Служащий министерства внутренних дел Такешо-сан.
   Гость, стоя на крыльце, поклонился присутствующим. Крестьяне сдержанно ответили на приветствие.
  - Все вы знаете, что Япония присоединила к своим землям южную часть острова Карафуто, - начал Такешо-сан. Сельчане оживились. Чиновник удовлетворенно кивнул и продолжил:
  - Сейчас правительство Японии под руководством премьер-министра Кацура Таро разрабатывает специальную программу, которая предусматривает колонизацию острова.
  - Попроще, молодой человек, мы люди простые, - сладким голосом попросил его один из крестьян.
  - Можно и попроще. Карафуто будет заселяться. Земли там много, хватит на всех желающих. Вопрос решается на государственном уровне... н-да... Япония хочет, чтобы на Карафуто жили японцы. Понятно?
  - Куда ж понятнее?
  - Вот и хорошо. Переселенцам предоставят места на судне для отправки на остров. Бесплатно, да. Весь переезд - бесплатно. Вместе с семьями, разумеется.
  - Земли там распаханы? - спросил Кеитаро.
  - Кто бы их распахивал, русские, что ли? - засмеялся чиновник, исполненный презрения ко всем русским на свете. - Земли будете осваивать вы, крестьяне. Но Япония не оставит вас. На первое время вам дадут деньги. Земельные участки распределят. И, главное, если вы туда переселитесь, вы исполните волю императора Муцухито. Помочь государству колонизировать... обжить новые земли - это наша почетная миссия. Тунеядцев и нахлебников туда никто не приглашает. Таким образом решится вопрос с перенаселением Японии. На острове много природных богатств. Наша страна разбогатеет, а вместе со страной - и мы сами.
  - А как с детьми быть? Им учиться надо, - заметил Тагути.
  - Микадо желает видеть своих подданных грамотными. В следующем году правительство начнет финансировать строительство школ.
  - Когда поехать-то можно будет? - спросил Кеитаро.
  - Переезд начнется в апреле следующего года. Программа предусматривает в дальнейшем... н-да... Вам даже дадут коров и кур, но не сразу, а чуть попозже. Сначала обустроитесь.
  - Что ж. Будет где выращивать рис, - решил один из крестьян.
  - Здесь я вас разочарую, - ответил чиновник. - Рис на Карафуто растет очень плохо. Будем делать упор на другие культуры. А теперь прошу подойти всех, кто желает выполнить миссию, возложенную государством. Повторяю: только те, кто желает. Мы записываем исключительно добровольцев.
   Такешо на весу открыл фолиант, который оказался журналом, исписанным от руки. Кеитаро пошел записываться, и его, отца героя, почтительно пропустили вперед.
  - У меня там воевал сын, - негромко сообщил он чиновнику. Тот кивнул и приготовился записывать.
   Почти все жители деревни Хатамото носили одну фамилию. Первый закон об именах появился в 1870 году, вот тогда все подданные империи и обзавелись фамилиями, которые сами себе придумывали. Нередко жители одной деревни выбирали себе одну фамилию, слагая ее в зависимости от местности проживания.
   Записывая первого добровольца, Такешо-сан старательно вывел два иероглифа: "Хата" - "огород", "Мото" - "корень". И еще один, имя: "Кеитаро" - "благословенный".
  - Со мной поедут жена и три дочери.
   Чиновник в следующей графе написал "1+3", чтобы избежать цифры "4".
   Следом за Кеитаро потянулись и другие, но не все. Непросто принять решение оставить обжитые земли и ехать с семьей неизвестно куда. Однако многие посчитали это своим долгом.
  - В апреле к вам приедет окружной чиновник, чтобы всё объяснить. В Обихиро начнет работу переселенческое бюро, в котором надо будет зарегистрироваться. До весны у вас есть время подумать.
  - А зачем вы тогда нас уже записали? - спросил Тагути.
  - Чтобы в правительстве могли подсчитать, сколько денег нужно выделить на переселение в 1906 году, - объяснил Такешо-сан.
   Крестьяне стали расходиться.
  - Кто знает, может, на новых землях выберемся из нищеты, - сказал Кеитаро старосте. - Не мы, так наши дети и внуки. Главное - школы построят, чтобы дети учились.

  Глава 3 ПРИМИРЕНИЕ С НОВОЙ ЗЕМЛЕЙ

   В апреле 1906 года Кумагай принимал в управе сформированные исследовательские отряды. Глава определял для них направление, зону действия и давал задание.
   Природовед Киёмидзу Шима попал в отряд геолога Уэно Ботана. Исследователям предстояло длительное путешествие на север по западному побережью острова, за триста километров от Отомари.
  - Главная цель, ради которой затеваются все наши экспедиции - избежать ошибок при колонизации Карафуто, - сказал Кумагай при встрече с участниками отряда. - Прошу каждого из вас отнестись к поручению со всей серьезностью.
   Как же иначе? - подумал Шима. Ведь он учился на факультете естествознания, изучал языки айнов, гиляков, орочей. Для того и учился, чтобы знания свои применить на пользу Империи.
   После встречи с главой Гражданского управления исследователи разошлись. Шима захотел повидать Мию.
   Дочь местного чиновника гуляла в саду перед домом, осторожно ступая по талым лужам ножками в высоких английских сапогах. Бледно-розовое кимоно-пальто, застегнутое на невидимые крючочки вместо завязок, освещало нежное личико. Прежде чем обнаружить свое присутствие, Шима из-за ажурной ограды полюбовался на любимую. Мия обернулась на взгляд, улыбнулась радостно и подошла к ограде.
  - Завтра уходим, - сообщил Шима.
  - Так скоро? - огорчилась Мия и перестала улыбаться.
  - Всего лишь три месяца. Я вернусь и сразу пошлю сватов.
  - Три месяца... Это так долго! Будет уже июль.
  - Мы поженимся. Отец обрадуется, когда увидит, как красива его невестка! Он примет тебя, как дочь.
  - Ах, Шима, как же мне дождаться?
   На крыльце дома послышался шум.
  - Я люблю тебя. Жди, - торопливо прошептал Шима и пошел по улице, словно обычный прохожий. Мия долго провожала его влюбленным взглядом.
   Последнюю ночь перед походом он почти не спал. Отец надсадно кашлял, беспокойно ворочался без сна. Апрель хоть и выжил с побережья мороз, в домике все равно было очень холодно. Шима мучительно размышлял о больном отце, которого придется оставить одного, и эти мысли оттеснили тоску по любимой девушке, с которой он не увидится долгих три месяца. Врач, получив аванс, согласился навещать больного каждые три дня. Надо было нанять какую-нибудь женщину, живущую поблизости, чтобы убиралась в доме хотя бы раз в неделю, но лишних денег совсем не было. Шима оставил отцу все сбережения, чтобы тот не вздумал еще и голодать. А в лесу деньги все равно не понадобятся.
   Утром отец, сухо кашляя, проводил сына до тротуара. Шима с тревогой всматривался в бледное лицо, покрытое лихорадочными пятнами, с черными кругами вокруг запавших глаз.
  - Не беспокойся, сын, все будет хорошо, - произнес отец, стараясь не хвататься при сыне за болевшую грудь. - Уж я-то тебя дождусь. Хочу посмотреть на свою невестку. Она красавица, правда?
  - Она очень красива. И очень милая, - улыбнулся Шима. - До свиданья, ото-сан*. Постараюсь скоро вернуться.
  - Постарайся вернуться вовремя, а не скоро. А уж я дождусь.
   Отец смотрел вслед Шиме, с гордостью оглядывая крепкую, осанистую фигуру, которую не согнул даже тяжелый заплечный мешок. Потом вздохнул, сгорбился и, кутаясь в уваги*, побрел домой.
   
   Переехать на Карафуто согласились четыре семьи деревни Хатамото. В конце апреля окружное переселенческое бюро предоставило добровольцам судно "Кисо-мару".
   Далекий путь начинается с близкого**. Бюро прислало из города две повозки. На них разместились четыре многолюдных семьи с нехитрым скарбом. В Обихиро представитель бюро встретил крестьян на железнодорожном вокзале и посадил их на поезд, следующий в Хакодате.
   В вагонах, несмотря на апрель, стояла духота. В отличие от чистых жилищ, они ужасали грязью. Пассажиры, не считая вагон жильем, бросали мусор прямо на пол.
   До Хакодате ехали двое суток. Супруги Хатамото не привыкли сидеть без дела. Вместо того чтобы воспользоваться передышкой для отдыха, они всю дорогу маялись от безделья. Сакура глаз не спускала с Сидзуки, чтобы та не подобрала что-нибудь с пола или вообще не затерялась среди пассажиров. Шика почти всю дорогу проспала, сидя на жесткой деревянной скамье с неудобной спинкой.
   Пристань в порту Хакодате удивила множеством людей - добровольных переселенцев на новые земли. Нижняя палуба "Кисо-мару", пропахшая угольным дымом, наполнилась людьми до отказа. Семья Хатамото в толчее потеряла земляков.
   Рядом прямо на металлическом полу расположилась рыбацкая семья. Глава семейства был немного старше Кеитаро. Того неприятно кольнула зависть: рыбак был богат восемью сыновьями. Тут же пронзила привычная боль - тоска по сыну. Престарелым родителям рыбак отвел самое удобное место. Жёны смотрели друг на друга с интересом, но, пока мужья не познакомились, общаться не смели.
   Транспорт мерно покачивался у причала, и очень скоро девочки позеленели. Металлическая дверь трюма закрылась. Сразу стало душно. Из круглых иллюминаторов на самом верху поступал мутный свет. Долго ли, коротко ли, "Кисо-мару" отдал швартовы и начал медленно выбираться с акватории порта.
   Старшие рыбацкие сыновья украдкой рассматривали крестьянскую дочь. Шика пряталась за мамину спину и не смела поднять глаза. Отцов это забавляло. Рамки приличия не нарушались, это главное.
  - Слышал, море Карафуто богато рыбой. И что летом лосось забивает реки до отказа, - сообщил рыбак.
   Кеитаро важно кивнул.
  - Собираюсь посадить картофель, - поделился он мыслями. - Не люблю его. Правительство обещало дать лошадь, если я буду сажать именно картофель. Говорят, земли там много свободной.
  - Я тоже слышал. Нам обещали кавасачку*. Я-то свою продал, раз уж собрался переезжать. Как говорится, сел в лодку - надо отчаливать**.
  - Хатамото Кеитаро, - назвался крестьянин.
  - Накано Рафу. А это мои сыновья.
   Рафу-сан неторопливо перечислил сынов по именам.
  - А мой сын воевал на Карафуто. Его наградили медалью - посмертно, - с гордостью сказал Кеитаро. - Одни дочери у меня остались.
   Рыбак знал, что это означает: супруги Хатамото останутся в старости без опоры. Доживать век с замужними дочерями неприлично. Выход был: если супруг одной из дочерей согласится на усыновление, он переходит в семью тестя на правах старшего сына. Теперь забавные сцены не казались Накано Рафу смешными. Старший сын Раидон бросает взгляды на хорошенькую крестьянскую дочь совсем напрасно. Его долг - остаться в семье отца. А вот второй сын, Монтаро - другое дело. Шика села к рыбацкой семье спиной и все время молчала. Какая умница, - думали оба отца, любуясь на скромную девушку. Они переглянулись... и ничего друг другу не сказали. Серьезные вопросы не принято решать с глазу на глаз. Необходим посредник. Спешить не следует, всё решится в свое время. Мужчины поняли друг друга без слов. Кеитаро ощутил невероятную благодарность рыбаку.
   В открытом море качка усилилась. Пассажиры, предчувствуя страдания, улеглись на палубу.
   И страдания были. "Кисо-мару" тащился до берегов Карафуто целую неделю. Транспорт угодил в несильный шторм, но крестьянским дочкам и женам хватило с лихвой.
   Отомари встретил переселенцев влажным ветром и моросью. Пассажиры сходили на пристань молча, ступали по суше нетвердым шагом. Женщины и дети - заплаканные, мужчины - угрюмые. "Всё, как обычно", - подумал помощник Кумагая, который встретил с повозками очередную партию колонистов.
   По пути на место переселенцы проезжали мимо небольшой деревеньки из нескольких крепких бревенчатых домов. Вдоль дороги высились добротные заборы. Русские со страшными бородами, хорошо одетые, высокие, длинноносые, провожали повозки неприязненными взглядами. "Умеют работать, - с невольным уважением подумал Кеитаро. - А какие у них дома! Зачем такие строить? Интересно, почему правительство не выселило всех русских с наших земель?"
   К весне 1906 года на юге Сахалина осталось только пятьсот российских подданных. Зажиточные крестьяне не желали покидать насиженное место, неплохо кормившее добросовестных тружеников.
   В деревне Отрадное, которое стало называться Отиай, пути колонистов разошлись: семья Хатамото и остальные крестьяне остались здесь, а семья Накано и вместе с рыбацкими семьями поехала к побережью.
   Кеитаро окидывал изумленным взглядом огромные незаселенные пространства. Карафуто напоминал Хоккайдо, по крайней мере, ту местность, где жили Хатамото. Те же сопки, сплошь покрытые мрачными елями, ольхой и осинами. Низкие тучи. Стволы берез радостно белеют на опушке.
   Нераспаханные просторы напоминали, что здесь, однако, не Хоккайдо. Напоминала и весна, которая здесь заметно отставала. На склонах под елями в складках и провалах виднелись пласты снега.
   Чиновники из гражданского управления распределили между семьями участки земли, промеренные заранее. Наделы достались сказочной величины. Здесь, на этом месте, должны утвердиться японские крестьянские дворы - иэ, исполненные старинным духом патриархальных семей.
   Взгляд не в силах был охватить весь участок. Требовалось немало времени, чтобы обойти всю землю, которая досталась семье Хатамото. И на всё - всего лишь одна пара мужских рук! Чиновник объяснил, что земля дается государством в аренду. На днях семье дадут лошадь. В первый год следует распахать и засеять три тысячи цубо*. Кеитаро походил по полю, кое-где покрытому мокрым снегом. Там, где снег сошел, стояла вода. Пригорки покрывала неряшливая прошлогодняя трава. Там и сям торчали деревянные стебли медвежьей дудки со смешными зонтиками. Поле сильно заросло бамбуком, которого хватает и на севере Хоккайдо. Корчевать его трудно. Кеитаро нагнулся и покопался в земле. Не радовала она - глинистая, тяжелая. Рис на такой земле расти не будет. Пшеница, рожь - тоже. Участок придется щедро удобрять.
   Первые дни поселенцы жили в палатках. Гражданское управление позаботилось о материале для постройки домов. Несколько дней Кеитаро провозился со строительством. Татами выдали только два. Надо еще четыре, но к осени семья надеялась купить татами уже на свои деньги. За лошадью Кеитаро ездил сам в Отомари, сам и выбирал. В гражданском управлении ему обещали через пару лет дать в аренду трактор.
   Дочки обрадовались лошади, всё вертелись вокруг, гладили шерстяной бок и бархатную морду. "Смирная коняга. Крепкая, здоровая. Хорошо", - с удовлетворением думал Кеитаро.
   Ночью навалилась тоска. Хотелось бросить все и вернуться в родную деревню. Новая земля тяготила - незнакомая, непонятная, неприветливая. Давило суммрачное низкое небо. Солнце до сих пор ни разу не показалось. Слышал: Хироко тоже не спит. Прижал жену к себе, утешая. Одной Шике хорошо. Девушка видела во сне красивого парня, пропахшего рыбой, и трудности ей были нипочем.
   
   16 июля 1906 года, когда исследовательский отряд Уэно Ботана месил болота в звенящей комарами тайге, японцы подняли со дна моря русский крейсер "Новик". В августе 1904 года легендарный корабль в составе Первой Тихоокеанской эскадры с боями прорывался во Владивосток. "Новику" удалось войти в порт Циндао. До Владивостока не хватало запасов угля, поэтому экипаж решил бункероваться на Сахалине. Обогнув Японию с востока, крейсер добрался до Корсаковского поста. По пути его, однако, заметили. На перехват вышли два японских крейсера, "Цусима" и "Читозе". "Новик" принял бой. Получив три попадания под ватерлинию и свыше десяти в надстройку, вышел из боя. Капитану поступило сообщение о присутствии поблизости других вражеских кораблей. Экипаж решил затопить крейсер. 20 августа 1904 года в 23 часа 30 минут моряки открыли кингстоны и покинули корабль. Крейсер лег на грунт. Утром "Читозе" долго обстреливал верхнюю палубу, которая осталась над водой.
   Экипаж "Новика" пожалел корабль и не взорвал его, рассчитывая на подъем судна в будущем. "Новик" был спущен на воду в 1900 году и был совсем еще молод. "Новик" подняли уже японцы. Они крепко помнили, каким серьезным противником был крейсер, и отнеслись к нему с должным уважением. В дальнейшем, в 1908 году, "Новик" сошел со стапелей под названием "Судзуя" и вступил под флаг военно-морского флота Японии.
   
   В конце июля с севера вернулся отряд Уэно Ботана. Киёмидзу Шима не узнавал удлинившихся улиц Отомари. Центральная улица шла вдоль моря и изначально закладывалась широкой. В южной части города она поворачивала налево и карабкалась круто вверх. Улицы наверху были гораздо уже центральной. По обочинам росли рябины. За три месяца открылись новые лавки, аптеки, парикмахерские. Мастера изготавливали дзори - соломенные сандалии - прямо на улице. Солнце пекло нещадно, влажный воздух с трудом пролезал в легкие. Ленивый ветерок, несущий с моря слабый запах гниющих водорослей, не спасал.
   Экспедицию встретил сам Кумагай, измотанный не меньше начальника отряда. Все расселись прямо на полу. Уэно Ботан расстелил карту. Скупыми жестами он показывал главе управы проделанный маршрут.
  - Мы прошли вдоль западного хребта, - рассказывал он. - Горы здесь средней высоты, не более тысячи метров. Берега изрезаны слабо. Теплое течение Куро-Сио течет вдоль побережья, как минимум, еще двести километров. Леса состоят в основном из ели и пихты, которые дают самую ценную древесину. Если распоряжаться лесом грамотно, древесины хватит на сотни лет. Много озер, мелких речек, ручьев. Низины заболочены. В тридцати пяти километрах к северу от Маоки на побережье огромные залежи торфяника, три-четыре метра толщиной. Места дикие, нетронутые. Встречаются большие поселения айнов. Гиляков мало, нам встретилось только четыре стойбища. Надо слать экспедиции еще дальше и вглубь острова. Айны рассказывают, якобы там угольные пласты выходят на поверхность. Ориентировочно здесь, - Уэно Ботан обвел рукой обширный район между Западным и Восточным хребтами.
  - Вы уверены, что это именно уголь? - спросил Кумагай.
  - По описанию похож, причем на уголь высокого качества. Необходимо проверить сведения.
  - На этот год экспедиции в указанный район не запланированы, - произнес Кумагай. - Но при утверждении годового бюджета на 1907 год я постараюсь настоять на включение туда расходов на исследование этой части Карафуто.
   Начальник отряда начал подробно рассказывать, какие виды растений и животных удалось встретить. "На Хоккайдо природа богаче", - подумал Шима, не особенно вслушиваясь в рассказ. Всё, о чем говорил Уэно Ботан, было ему знакомо. Большую часть пути пришлось преодолеть на своих двоих, так что Шиме запомнилось всё, что отряд исследовал. Сейчас его мысли занимали отец и Мия. Сердце сладко обрывалось и ухало вниз, стоило подумать о любимой. Но тревога отца была гораздо сильнее. Не стало ли ему хуже за время отсутствия сына? А может, наоборот, летнее солнце обогрело его? Июнь погодой не баловал, с середины месяца до начала июля побережье окутывал холодный туман, в то время как по другую сторону хребта солнце пекло, как на сковородке. Такая разница объяснялась просто: стоит суше немного прогреться под солнцем, как с холодного моря наползает туман. Цепляется за сопки и висит до тех пор, пока небо не затянет холодная пелена. Или до тех пор, пока не прогреются прибрежные воды. А море в этом году потеплело только в июле. И все это время отец, кашляя, мёрз в промозглом, моросящем тумане...
   Шима сомневался, правильно ли поступил, забрав его с собой на Карафуто. Однако оставлять отца совсем одного не стоило. Когда он, исследователь, еще доберется до родного городка на Хоккайдо! Найти такую работу, чтобы каждый вечер возвращаться домой, даже в голову не приходило. Государство возложило на него важную задачу - исследовать новые земли. Необходимо было выполнить ее, что бы ни случилось.
   Исполнение миссии далось непросто. Что значат походные трудности и лишения, непобедимые полчища комаров и топкие болота, в которых утонуло несколько лошадей и чуть не утоп сам Шима, надоевшее жесткое мясо жареной на костре утки, по сравнению с тревогой за отца, точившей Шиму все время, пока длилась экспедиция, все три месяца от начала до конца? Но теперь, воспользовавшись отпуском, он женится на Мии, которая станет хозяйкой у него дома, и будет спокойно ходить в экспедиции, не волнуясь за отца.
   Спустя два часа Уэно Ботан, наконец, отчитался в устной форме и передал весь материал Кумагаю. Шима торопливо зашагал домой. Тревога разрослась, вытеснила все мысли и железным обручем сдавила грудь.
   Дом встретил немыслимой духотой. Всюду лежал толстый слой пыли. Шима, еще не веря, пробежал вдоль стен по периметру и остановился посреди пустой комнаты. Отца не было. Пришлось идти в ближайший дом, узнать, что случилось. Хозяина он не застал. Соседка увидела перекошенное лицо Шимы, простерлась ниц, и, чуть не плача с перепугу, рассказала, что отец умер полтора месяца назад, и что соседи добросовестно организовали достойному человеку похороны.
   Шима поблагодарил женщину и вышел на улицу, не зная, как вместить в себя горе. Оно оказалось настолько большим, что осмыслить его сразу не удавалось. Болезненно захотелось увидеть Мию. Решив не показываться сегодня ей на глаза, чтобы не пугать диковатым видом, а только посмотреть на нее издалека, Шима направился к чиновничьему дому. Ему повезло: девушка гуляла в садике перед домом. Она прогуливалась по дорожке, усыпанной гравием, прячась от солнца под голубым зонтиком. Летнее кимоно - хитоэ - украшали аисты. Шима забыл о своем решении не подходить к ней сегодня, когда он ничего не соображает и наверняка ужасно выглядит, и окликнул ее.
   Мия, увидев его, испугалась.
  - Киёмидзу-сан... - пролепетала она.
  - Что случилось? - испугался, в свою очередь, Шима.
  - Ты вернулся... Ты опоздал... Меня сосватали.
   Нежное лицо девушки выражало неподдельное горе.
  - Сосватали... - машинально повторил Шима.
  - Киёмидзу-сан!
   Теперь Мия испугалась по-настоящему. Ей показалось, будто она ударила парня, и теперь, без вины виноватая, не знала, что делать.
  - Киёмидзу-сан, меня ведь никто не спрашивал...
   Шима повернулся и пошел прочь, не оглядываясь и уже не видя ее слез.
   Домой идти не хотелось. Шима забрел в первый попавшийся бар, где и напился, не разбирая, что пьет, дрянной сакэ или самогон. На улице его под белые руки подхватили двое полицейских и отвели в участок, где он и проспал на скамье до утра. Утром блюстители порядка оформили протокол, провели беседу, объяснили, что пьющие платят специальный налог, и взяли с нарушителя штраф. "Вечером пьяница, утром лентяй", - гласила народная пословица, начертанная на стене полицейской управы.
   Вернуться домой все-таки пришлось. Шима привел себя в порядок и пошел в Управление. Кумагай отсутствовал. Шима обратился к помощнику главы с просьбой немедленно направить его в очередную экспедицию, потому что в отдыхе он не нуждается.
   
   Каждое утро Кеитаро отправлялся работать в поле, и до того чужой и неприятной казалась ему новая земля, что вкладывать силы и время в нее совсем не хотелось. Тощая почва дарила соки неприхотливому бамбуку, высоченной крапиве, одуванчикам по грудь, непролазным зарослям сочной кислицы в два человеческих роста. В гигантских лопухах на краю участка недолго и заплутать: видишь вокруг только толстые светло-зеленые стволы, а над головой - сплошную крышу из гигантских листьев. Влажный климат позволяет растениям процветать, но солнца мало, слишком мало, и травы изо всех сил тянутся вверх, торопясь и обгоняя соседей.
   Культурные растения благоденствовать не желали. На подъемные, которые Хатамото получили от государства, Кеитаро закупил удобрение из рыбы - тук - и запахал его в поле. Тука требовалось гораздо больше.
   В сентябре стало ясно, что картофель удался неплохой. Дайкон приятно удивил размерами и вкусом, капуста и каду* уродились на славу, а вот зелень почти не принялась. Батат и вовсе не пошел, будто его не сажали. Хироко решила, что мизуну*, укроп, сисо*, шпинат, сельдерей надо выращивать как-то по-другому.
   Как бы то ни было, скудная земля Карафуто требовала неимоверных усилий.
   Неприязнь трудолюбивого крестьянина росла не только из-за разочарования в сказочных землях. Его угнетал вид местных сопок - глаза б не видели! Даже небо вызывало отторжение, хоть безоблачное, хоть в тучах. Солнце давило, дождь нагонял тоску. По утрам Кеитаро шел в поле, а ноги прирастали к земле, и кости, казалось, закручивались в штопор от нежелания здесь работать. Почетно бремя государственной миссии, но насколько оно тяжело!
   Хироко помогала мужу в поле, в огороде. К вечеру супруги настолько уставали, что и слово вымолвить не могли. Шика и Сакура тоже не бездельничали. Они уходили с огорода раньше матери и занимались домашним хозяйством. На Сакуре лежала забота о Сидзуке.
   Раз в неделю по вечерам жители деревни Отиай собирались в доме старосты конокая*, чтобы обсудить новости и поделиться общими крестьянскими проблемами. Тагути-сан исправно получал в Гражданском управлении газеты, читал их, а потом рассказывал новости крестьянам.
  - Ну, Тагути-сан, что нового написали на этот раз? - деловито спросили крестьяне на очередной "сходке".
   Тагути с важным видом раскрыл один из ежедневных номеров "Карафуто кампо" и сообщил:
  - На Карафуто остался только один сводный полк под командованием генерал-майора Ямады.
  - Значит, отменят скоро военное положение. И пропуска отменят, - сделали вывод крестьяне. Староста согласно покачал головой и продолжил:
  - Закончено строительство железнодорожной ветки от Отомари до Тойохары.
  - Уже закончено? - удивился Кеитаро. - Два месяца назад только начали!
  - Да, построили за два месяца. Вот, написано: "Строительство велось силами железнодорожного батальона под командой трех офицеров и чернорабочими. Длина ветки 42 километра, ширина колеи 63 сантиметра. Строительство обошлось казне в 270 тысяч йен".
  - Когда же мы на ней покатаемся?
  - Обещают на днях открыть для движения. Еще пишут, что в Тойохаре открылась первая школа, на занятия пришли двадцать детей. Пишут, мол, на следующий год все дети колонистов будут учиться в школах.
   Крестьяне недоверчиво рассмеялись.
  - Правительство обещает, - чуточку обиделся деревенский грамотей. Смех прекратился. Тагути-сан перевернул следующую страницу:
  - Тут вот пишут, что едят русские.
  - И что же они едят? - навострили уши крестьяне.
  - А едят они картошку, хлеб и тухлую капусту! - торжественно зачитал староста. Крестьяне захохотали.
   "Наши дети читают гораздо лучше, чем мы - подумал Кеитаро - Наконец-то Сакура возобновит учебу. Год пропустила, будет наверстывать". Тоска по сыну, а заодно и по родной земле привычно стиснула объятия.
   На следующее утро Кеитаро, толком не выспавшись, вышел из дома и окинул взглядом опостылевшие сопки. Ему не было еще и сорока, но тяжелый физический труд уже заставил его ссутулиться. "Сколько можно так жить? - думал он. - Душу высасывает чужая земля. И не чужая она вовсе..." Кеитаро направился не в поле, а прямиком в лес.
   Он легко шагал по узкой тропе, не сворачивая в буреломную чащу. Тропинка карабкалась вверх, но Кеитаро почти не чувствовал подъем. Паутина густо облепила лицо, пришлось взять прутик и махать перед собой.
   Подъем кончился нескоро. Тропинка перевалила через гребень сопки и потерялась. Кеитаро начал спускаться, уклоняясь от веток. Сентябрь щедро усыпал лес грибами. Хвойная подстилка пружинила под ногами. Из-под хвои пробивались кружевные лишайники. В зарослях затаилась изящная лисичка, проводила глазами сутулую человеческую фигуру, ступавшую почти неслышно. Лягушата в огромном количестве прыскали в разные стороны. В лицо назойливо лезло колючее комариное облако, забивалось за шиворот, цеплялось за обнаженные уши. Глазам открывались поляны, манящие россыпью брусники и костяники.
   По заболоченному дну распадка змеился ручей. Кеитаро пошел вверх по течению. Он вымок от росы, но не беспокоился из-за мокрой одежды. Склоны сопок раздались в стороны, впуская в распадок неожиданно яркое солнце, и перед взором предстал водопад. Тонкие сверкающие струи бойко скакали по камешкам и приятно звенели. Наверху дрожала нежная радуга. В зарослях над водой суетились мелкие птички, которых не потревожило появление человека. Зато испугался грациозный олень, метнулся прочь.
   Чистая, нетронутая красота потрясла Кеитаро. Он встал на колени, и, упершись в землю ладонями, трижды поклонился водопаду. Поднялся на ноги и снова поклонился, ощущая, как ками водопада разжимает тиски неприятия, тоски, недовольства, освобождая душу от невыносимой тяжести. Здесь, рядом с отцом, посветлел усталый дух Исами.
   Кеитаро напился из ручья чуть ниже водопада и пошел обратно, раскрываясь новому дню, деревьям, птицам, солнечным лучам, примиряясь с новой, непривычной землей.

0

3

  Глава 4 ОБРЕТЕНИЕ СЫНА

  В январе 1907 года правительственная газета "Асахи" опубликовала статистику по Карафуто за прошедший год. Только в селениях Отомари, Тойохара и Маока за год зарегистрировалось свыше тысячи двухсот самых разных предприятий: промышленных, ремесленных, торговых, культурно-развлекательных. Открылось 39 фабрик, 15 пароходных агентств, 12 транспортных контор, 44 торговые фирмы, 439 лавок, 123 подрядных фирмы, 7 ссудных касс, 3 типографии, 8 фотоателье, 15 бань, 45 парикмахерских, 54 гостиницы, 100 ресторанов, 76 чайных домов. Сухие цифры.
   А теперь, читатель, вообразите на три поселка городского типа 54 гостиницы и 100 ресторанов! Предприниматели открывают заведения вовсе не для того, чтобы разориться. Это означает, что сотню ресторанов было кому посещать. И было кому мыться в пятнадцати банях.
   А полсотни с лишним гостиниц?
   Предприниматель Хаттори Кичиро раскинул сеть разнообразных торговых точек в Отомари, Тойохаре, Маоке и по их окрестностям. Новый год он встретил в США. Ездил не впустую, привез оттуда товары, которые японцы называли "европейскими". Иностранные купцы пытались торговать в Японии всем подряд, методом проб и ошибок выбирая то, что пользуется спросом. Хаттори Кичиро в отличие от них прицельно вез товары, которые заведомо раскупят японцы. Американские вещи в лавках Хаттори вызывали живой интерес покупателей.
   Удачливый торговец примеривался, что бы такого вывезти с Карафуто, чтобы продать за границей. Разумеется, это были меха соболей, добытых айнами и гиляками.
   В южной части острова оставалось всего 123 русских, об этом тоже сообщила официальная статистика. В свое время, выдворив всех россиян, которые попались под руку, новые хозяева после заключения Портсмутского мира не стали трогать оставшихся. Русские не могли пожаловаться, что местные власти их притесняют, однако большинству все-таки пришлось распродать имущество и покинуть бывшую родину, ставшей чужбиной. Они не могли конкурировать с японцами в рыбной ловле, в торговле, земледелии, потому что их товары никто не покупал. Русские не имели никаких прав, потому что не являлись подданными микадо, а это иногда создавало неудобства. На работу, например, не устроишься.
   Приходилось продавать пожитки за бесценок и уезжать на родину.
   Кеитаро сам приобрел у русской семьи сельскохозяйственные инструменты и несколько простых бытовых вещичек. Самой лучшей покупкой был чугунный чайник. Всё - за бесценок. Кеитаро не преминул воспользоваться безвыходным положением русских, и нисколько их не было жалко.
   Холодно, ох, холодно на Карафуто в зимние месяцы! Когда в деревне Хатамото шел первый снег, Кеитаро обычно снимал одну створку сёдзи, чтобы полюбоваться на снегопад, сидя в тишине на татами. Здесь же с первым снегопадом задул ветер такой силы, что валило с ног. Какое уж тут любованье...
   Задувало почти месяц, то сильнее, то слабее. Снегопад не прекращался с начала декабря до самого "европейского" Нового года. Кеитаро ежедневно откапывал тропинку от дома до дороги. Получилась глубокая траншея с высокими стенами. Хозяин уносил снег подальше, чтобы дом не затопило весной талыми водами.
   Домик обогревала хибати - керамическая корчага с горстью тлеющих древесных углей. Промерзшая семья сбивалась в кучу вокруг хибати и протягивала над ней посиневшие руки.
   Как-то раз, когда старших дома не было, Сакура додумалась перевернуть столик набок, приспособить на нем одеяло и поставить внутрь "чума" корчагу. Вдвоем с Сидзукой они залезли под одеяло, поддерживая свободный конец спинами. Там, в темноте, освещенной тлеющими угольками, сестры прижались друг к другу, чтобы согреться. Теперь самое время рассказать Сидзуке что-нибудь интересное.
  - Давным-давно поссорилась богиня солнца Аматерасу Оомиками со своим братом Сусаноо. Обиделась на него и спряталась в пещере. И покрыла землю темнота. Другие божества выгнали за это Сусаноо и стали упрашивать Аматерасу выйти из пещеры. А она не выходит. И тогда боги схитрили. Они поставили перед пещерой насест из белого мрамора и посадили на него петуха. А рядом поставили зеркало. Петух прокукарекал. Аматерасу привыкла вставать вместе с петухами. Она проснулась, увидела свое отражение в зеркале и решила, что это пришла какая-то красавица. Рассердилась Аматерасу, что есть на земле женщина красивей ее, и вышла из пещеры, чтобы выгнать злодейку. Мир осветился, и все стало по-прежнему.
  - А что было потом? - спросила Сидзука.
  - А потом Аматерасу Оомиками унаследовала Землю у своих родителей Изанаги и Изанами. Был у нее внук Ниниги. Она послала его править Японскими островами. И дала ему с собой три предмета: бронзовое зеркало, ожерелье из драгоценных камней и меч. Принц Ниниги спустился с неба и женился. А император Мэйдзи - потомок Ниниги.
  - И богини Аматерасу?
   Сидзука знала мифы не хуже Сакуры, но готова была слушать рассказы снова и снова, хоть каждый день.
   Вернулись родители и немедленно разобрали "чум".
  - Наделаете пожар, куда мы пойдем в такой мороз? - выругал Кеитаро Сакуру.
   Холод в домике стоял такой, что ночью волосы примерзали к валикам, которые клали под шею.
   Дух иэ силён даже на таком холоде. В марте Накано Рафу заслал в Отиай сватов и получил от семьи Хатамото согласие. С тех пор, как семьи разминулись, Кеитаро и Рафу поддерживали связь. Селенья Отиай и Сакаэхама разделяли около четырех ри*, но из-за работы мужчины виделись считанное количество раз. Появление дорогого гостя приравнивалось к празднику. Друзья после общения оставались довольными. Рафу, покидая семью Хатамото, увозил овощи и зелень. Кеитаро, прощаясь с Накано, не знал, как довезти до дому такое количество рыбы и сушеных водорослей.
   Решать свадебные дела торопливо не принято. Начало лета, когда не жарко и не холодно - самое время для свадеб. А сватов лучше прислать загодя. Прошлой осенью местная управа скупила основную часть урожая на средства метрополии. Крестьянская семья изо дня в день боролась с нуждой. Деньги были необходимы для закупки удобрений, но расчетливый Кеитаро полагал, что сумеет достойно выдать замуж старшую дочь. Полученные от муниципалитета деньги за урожай вселяли некоторую уверенность в будущем. Может, весной и придется брать кредит, но экономить на свадебной церемонии не хотелось. Расходы, согласно традиции, берет на себя семья жениха, но будущий муж Шики переедет в дом тестя на правах старшего сына, поэтому Кеитаро не собирался скупиться.
   1 апреля староста собрал жителей у себя дома.
  - Я должен сказать важную новость, - заявил Тагути-сан, шурша свежими газетами. - Вот, нашел. Вчера император Муцухито подписал указ об образовании губернаторства Карафуто.
   Тагути отложил газету и пояснил:
  - Теперь мы живем в губернаторстве. Вся власть на острове теперь у Главного управления Карафуто.
  - Это которое в Отомари? - уточнил один из крестьян.
  - Да. Скоро они переедут в Тойохару. Теперь у нас три ситё*: Отомари, Тойохара и Маока.
  - А губернатор кто? Кумагай-сан? - спросил Кеитаро.
  - Нет. Кумагай... э-э... вот, написано: "...передал полномочия генерал-майору Сакихито Кусусе, который назначен губернатором". Тут еще про бюджет напечатали...
  - Читай, читай, - подбодрили его.
  - Вот: "При принятии бюджета губернаторства Карафуто на 1907 финансовый год на изыскательские работы выделена сумма в 74 тысячи иен, что составляет пятнадцать процентов от всей расходной части бюджета. На дорожное строительство выделено 140 тысяч иен".
  - О-о-о... - выдохнули крестьяне, которые даже не представляли, как выглядит такая сумма денег.
  - Значит, на Карафуто будут хорошие дороги...
   Дорог в то время на острове почти не было.
   Первый губернатор Карафуто Сакихито Кусусе оказался последним военным губернатором. Впоследствии на эту должность назначали только гражданских.
   Учебный год начинается 6 апреля вместе с началом цветения сакуры. На Карафуто пора цветения приходит намного позже, в конце мая. Однако школа никуда не делась, и Сакура в апреле пошла учиться. Ей уже исполнилось десять лет, год был пропущен, но таких детей в начальных классах набралось немало. Сакура хотела продолжить учебу и в средней школе.
   В середине апреля в гости пожаловал сам Накано Рафу с сыном Монтаро. Шику захлестнули все чувства сразу, и она стыдливо скрылась за фусумой. Туда же ушла вся женская половина семьи. Накано приехали с накодо - сватом. Пока текли неторопливые беседы, Хироко подготовила дрожащую Шику к знакомству с женихом. Отец с гордостью вывел дочь на "смотрины". Шика, покраснев до слёз, упала на колени и поклонилась гостям, так, что Монтаро видел только большой бант на спине и обнаженную шею. Сакура вместе с Сидзукой подглядывала за происходящим из-за перегородки, радовалась и в то же время крепко завидовала.
   Сват всё уладил, помолвка состоялась. Рафу вручил Кеитаро пять конвертов. В одном из них были деньги на предстоящие свадебные расходы, в четырех других лежали ритуальные сухие водоросли - пожелание долгой супружеской жизни, счастья и благополучия.
   
   Шика в ожидании свадьбы хорошела и распускалась, словно цветок лотоса под лучами утреннего солнца. Отец ждал свадьбу не меньше дочери: скоро в дом войдет приемный сын. В мае родители, снарядив подводу, повезли Шику в Тойохару покупать свадебный наряд. Девушка на выданье ступила в павильон, будто в святилище, и обмерла от восторга. Кроме кимоно удивительной красоты, Хаттори Кичиро привез из Штатов "европейские" свадебные платья, перчатки и шляпки. Крестьяне глазели на них, как на музейные экспонаты. А потом перешли к кимоно. Кеитаро уселся на низкую скамеечку, предоставив женщинам выбирать наряды самим. Радостно было на сердце при виде счастливой, цветущей, млеющей от восторга дочери. Радостно и тревожно.
   Хироко и Шика выбрали не только свадебный наряд, но и нижнее белье: две юбки: короткую футано и длинную, до пят, косимаки из муслина, и шелковую рубашку дзюбан*. Дочкина радость заметно облегчила семейный кошелек, но Кеитаро не скупердяйничал.
   А ведь замуж придется выдать еще двух красавиц! Три дочери в семье - разорение!**
   За месяц до торжества Рафу запретил Монтаро выходить в море, опасаясь, как бы сын не поранился. Уронит хоть каплю крови - осквернится, бракосочетание придется отложить. У соседей умер родитель - Накано на похороны не пошли. Перед свадебной церемонией к покойникам и на пушечный выстрел подходить нельзя.
   Хироко берегла дочь пуще глаза и не доверяла ей кухонные ножи. И жених, и невеста целый месяц соблюдали пост.
   Свадьба состоялась в середине июня. Побережье с утра мокло в моросящем тумане, зато над деревней Отиай совсем по-летнему светило солнце. Было даже жарко.
   Семья Накано прибыла в полном составе. Старший брат Раидон женился в прошлом году, но жену Нами оставил дома с новорожденным. Зато приехали старики, родители Рафу. Рыбак вместе с женой Рицуко бережно вел их под руки.
   Жених и невеста увиделись только рядом с синтоистским храмом, возле тория. Символический мраморный насест для петуха ярко белел на фоне чистого неба. Накано Монтаро в праздничном черном кимоно показался Шике мифическим божеством. Неужели этот крупный, плечистый парень станет ее мужем? Она почтительно поклонилась жениху. Монтаро, в свою очередь, остолбенел, увидев невесту. Белое кимоно сияло на солнце. Верхний пояс оби был украшен сложным узором из серебряных нитей. Высокая прическа, которую все утро сооружала Хироко, превратила Шику в сказочную принцессу. Сбоку неловко притулилась шляпка цуно-какуси, прикрыв мифические "рожки ревности" невесты. Свадебный наряд сиро-маку дополняли сумочка-мешочек, крошечный меч в ножнах и веер, заткнутый за пояс оби.
   Свадебная процессия потянулась к храму по дорожке, увязая в мелком щебне. Каждый из присутствующих ополоснул руки и рот в мраморной купальне - большом камне с выдолбленным углублением, наполненным водой. Иероглифы сбоку на купальне гласили: "Место омовения души". Хондэн и хайдэн примыкали друг к другу под общей крышей с изящно загнутыми углами, уютно прячась среди тисов и пихт. Перед входом в хондэн на веревках висели толстые жгуты рисовой соломы для привлечения духовных сущностей ками.
   Близкие родственники жениха и невесты вместе со сватами поднялись по мраморной лестнице в хондэн. Остальные ушли в хайдэн, чтобы помолиться.
   Монтаро и Шика сели перед алтарем, оба от волнения почти ничего не видели. Священник провел очистительные обряды, прочитал молитву. Жрица поставила перед молодыми три чашечки священного сакэ. Монтаро и Шика, обмениваясь чашечками, выпили из каждой по три глотка. Шика сидела совсем тихо. Монтаро, счастливый, не мог поверить, что теперь он несет ответственность за эту незнакомую, смирную, трудолюбивую девушку.
   Жених и невеста произнесли клятву верности. Священник вывел молодых из храма, и процессия двинулась в деревню. Веер на поясе Шики незаметно раскрылся - значит, будет им семейное счастье.
   Дома Хироко помогла дочери надеть на белое кимоно еще одно, нарядное, расшитое хризантемами. При виде Шики, одетой в утикакэ, гости в садике Хатамото одобрительно захлопали в ладоши.
   Танцевать на свадьбах не принято, однако торжество прошло нескучно. Встретились славные люди: рыбаки и земледельцы, им было о чем поговорить. Рыбаков волновали новые правила лицензирования рыбной ловли и добычи "морских гадов", ведь лицензии теперь выдавала не метрополия, а администрация губернаторства. Труженики делились заботами и тревогами, охотно посвящали друг друга в тонкости мастерства. И о любви говорили тоже, на то ведь она и свадьба!
   На другой день молодые уехали в деревню Сакаэхама. Погостив в семье Накано десять дней, Монтаро и Шика отправились с родителями в Отомари. В столице Карафуто молодожены узаконили брак. Монтаро взял фамилию жены. На высоком крыльце администрации Кеитаро поблагодарил Рафу и низко ему поклонился:
  - Сумимасэн*. Теперь я вовек тебе обязан.
   С тех пор Монтаро поселился под крышей новой семьи на правах сына и наследника.
   Наступили будни, потекли дни за днями. Кеитаро радовался тишине душевной. Рядом был сын, работящий, видный, покладистый. В этом году Кеитаро по заданию Гражданского управления распахал гораздо больше земель, чем год назад, и пара рабочих рук была на вес золота.
   А вот Шика стала чахнуть. Молодые жили с родителями на маленьком пятачке из шести татами, с виду все было гладко. Хироко ломала голову, что происходит. Кеитаро целиком погрузился в "полевые" хлопоты и ничего не замечал. На вопросы матери Шика отвечала, что все в порядке. А сама совсем перестала улыбаться и делала всё машинально, думая о чем-то своем. Хироко забеспокоилась всерьез и насела на дочь с вопросами.
  - Шика, что происходит? Хватит отвечать, что все хорошо. Я не слепая. Монтаро обижает тебя, пока никто не видит?
  - Нет, мама, он меня любит.
  - Что еще жене надо? Может, ты сама его не любишь?
  - Люблю.
  - Шика, может, у тебя что-нибудь болит?
  - Ничего, мама. Я здорова.
  - Где же здорова? Если ты отощаешь еще сильнее, ты не сможешь забеременеть. Скажи мне, что случилось, ведь ты не одна, я рядом.
   Шика совсем помрачнела.
  - Мама, я сама ничего не понимаю.
  - Как это?
  - Вот так. Монтаро грустит. Он ничего не говорит, молчит все время. И у него внутри будто камень. Чужой стал. Мама, я чувствую, что он любит меня, но с ним что-то неладно. Он даже... не греет ночью. Сам горячий, а тепла нет.
  - О... - только и смогла вымолвить Хироко. Подумала и сказала:
  - Я поговорю с отцом. А ты не чахни. Может, ему привыкнуть надо. Все пройдет, перемелется.
   Выслушав Хироко, Кеитаро пригляделся к сыну внимательнее. И ничего особенного не увидел. Однако дочери виднее, ведь никто не знает человека так хорошо, как его собственная жена. На отдыхе в поле Кеитаро спросил у Монтаро, не слишком ли тяжел земледельческий труд.
  - Не тяжелее, чем в море, отец, - заверил его сын.
   В море! Вот в чем дело, - догадался Кеитаро.
  - Шика чахнет. А ты занят собой и ничего не замечаешь.
   В голосе отца слышался мягкий упрек. Монтаро удивился:
  - Я ничего и не заметил... Она заболела? А что же ничего не сказала?
  - Она чахнет, потому что тебе плохо. Думаешь, я черствый такой и ничего не пойму? Сам вон год назад... Обратно хотелось. Тебе, небось, тяжелее. К морю привык, а здесь - поле да огород.
  - Небо такое же, отец, - улыбнулся Монтаро.
   Кеитаро впервые подумал, что Монтаро, согласившись стать его сыном, выполнил волю отца, Накано Рафу. Тоску свою никому не показал, и ни единого слова упрека, недовольства. Как Шика почуяла тоску мужа, кто ее знает...
   Гордость охватила Кеитаро - и за дочь, и за сына.

Глава 5 КРАСАВИЦА ЛЕСА

   Хорошо в лесу в начале июня! Еще довольно холодно, в узких затененных распадках лежит смерзшийся снег, зато спят мертвым сном комары, а на открытых местах припекает солнце. Пауки еще не оплели весь лес тенетами, которые иной раз досаждают исследователям. Кажется, мелочь...
   Киёмидзу Шима отколол кусок угля рядом с руслом ручья. Полюбовался на черный, масляно отливающий увесистый камешек. "Неужели антрацит? Анализ покажет", - подумал исследователь, снял со спины мешок и старательно запаковал образец. Угольные пласты покрывали русло и терялись по берегам в зарослях. Ручей бойко нес хрустальные струи по аспидно-черным ступенькам. Шима покопался в грунте неподалеку от ручья. Угольные пласты выходили на поверхность и здесь. Шима радовался находке. Его третья по счету экспедиция оказалась на редкость удачной. В этот раз жизнь в лесу приносила удовольствие. В цивилизацию уже не тянуло, как в прошлом году. Итоги подводить еще рано, домой он вернется только в середине лета, но его там никто не ждал...
   Отряд ушел вперед, а Шима всё медлил, ходил рядом с ручьем, копал и всюду находил черную, лоснящуюся породу. Запыхался, остановился. Закинул голову. В небе царственно распахнула нарядные крылья крючконосая скопа. Скоро ей будет, чем поживиться, когда реки до краев наполнятся идущей на нерест рыбой.
   Тайга темна даже весной - дремучие ели укрывают сопки от солнечного света. Поляны манят нежными ранними цветами... Оставаться здесь одному опасно, можно повстречаться с медведем. Хозяева тайги на острове громадные и неряшливые. Так что пора догонять отряд.
   Шима не боялся отбиться. Следы экспедиции он отыщет, даже если пройдет несколько дней. Другое дело, оставаться одному не хотелось даже на короткое время. Он снова вышел к ручью. Левый бережок совсем зарос, пришлось перебраться на другую сторону. Над головой навис высокий сыпучий обрыв. Слагающие породы опрокинули слои почти вертикально. Шима прыгал с камня на камень, примечая чуть заметные следы ушедшего вперед отряда.
   Над головой послышался шорох. Шима глянул наверх и остолбенел: прямо на него по отвесному склону катился медвежонок. "Убьется", - сгоряча подумал исследователь и подставил руки. И, только приняв тяжелый меховой куль, сообразил, что медвежата по тайге одни не ходят.
   Наверху было тихо. Бросив медвежонка, Шима преодолел ручей одним прыжком и понесся по буеракам сломя голову. Бежал недолго. Споткнулся, вылетел внезапно на открытое пространство и покатился вниз, как тот медвежонок. Пока летел, приложился головой об камень, да так, что из правого глаза голубая искра выскочила.
   Исследователь рухнул в большой куст шиповника, который немного задержал падение. Некоторое время Шима лежал пластом, бесплодно хватая ртом воздух. Отдышался и сделал попытку встать. Боль выстрелила в бок, в руку. Заружилась голова. Весь ободранный, он освободился от мешка за плечами, с трудом поднялся и осторожно отряхнул одежду. "Неужели перелом заработал?" - беспокоился он, прислушиваясь к боли. Рука казалась целой. А вот острая боль в боку мешала сделать вдох. Удивляясь, почему глаза плохо открываются, Шима провел ладонью по лицу и убедился, что весь в крови. "Чтобы догнать отряд, надо вернуться к ручью", - подумал он и оглядел склон, с которого скатился. "Не забраться. Придется обходить".
   Задача казалась непростой, но выполнимой. Прежде чем выйти к ручью, пришлось долго брести сквозь буреломный лес. С наслаждением умылся, смыл кровь, прополоскал рот. Болела голова, до лица было не дотронуться. Снял куртку, задрал широкий рукав дзюбана и осмотрел отекшее предплечье. Задрал дзюбан и увидел огромное иссиня-черное пятно на боку с багровыми кровоподтеками по краям. Решил не трогать его и показать медику в отряде. Превозмогая тошноту, наклонился и опустил предплечье в ледяную воду. Стоял так до тех пор, пока зубы трещать не начали. Осторожно оделся. Голова по-прежнему кружилась. Стоило посмотреть вниз - тошнота усиливалась. Теперь необходимо отыскать следы товарищей. Сориентировавшись, Шима подумал, что находится выше по течению от места, где упал медвежонок, но человеческих следов не нашел. Обогнать отряд он не мог. "Неужели я заплутал и вышел ниже по течению?" - удивился Шима. Довольно долго поднимался по ручью, но следов всё не было. Понял, что ручей не тот, хотя по виду ничем не отличался: те же угольные ступеньки под водой, тот же высокий обрыв с опрокинутыми пластами.
   Шиме стало не по себе. Надо было возвращаться назад по собственным следам.
   Уже вечерело, когда он добрел до склона, с которого скатился. Посмотреть наверх не удалось: голова закружилась так, что Шиму понесло в сторону. Чтобы не упасть, он обнял серый ствол каменной березы. Склон снова придется обходить и искать следы собственного бегства, чтобы выйти на "место с медвежонком". Медведи наверняка оттуда уже убрались. Оторвавшись от березы, Шима поправил мешок на спине и побрел в обход.
   Следы всё не находились. Темнело медленно, но все же темнело. Заросли тонули в зловещей полутьме. Пришлось остановиться и готовиться на ночлег. Шима с облегчением сбросил мешок и напился воды. С величайшим трудом порубил упавшее сухое дерево, заросшее серым лишайником. Сложил небольшой костер, насовал в огонь сырых веток и прошлогодней травы, чтоб дымило. Может, свои заметят. Есть не хотелось, тошнило. Шима вскрыл банку с тушенкой и попытался проглотить хоть кусочек. Не получилось. Поморщился, кое-как улегся на подстеленное одеяло спиной к костру и, дрожа от слабости, свернулся калачиком.
   Утром стало хуже. Тошнота не проходила, в голове пульсировало. Попытка встать на ноги окончилась падением. Охнув от резкой боли в боку, Шима кое-как уселся на земле. Тело сотрясала крупная дрожь, то ли от холода, то ли от слабости. "Что делать? - размышлял Шима. - Снова искать следы, где я вчера бежал от медведицы, или сидеть на месте и ждать, когда меня найдет отряд? Уэно Ботан, небось, рвет и мечет. Должны найти: я же, когда бежал, просеку оставил! Надо снова развести костер с дымом". Шима приподнялся и свалился на землю, шипя от боли. Его вырвало. Двигаться больше не хотелось.
   Однако надо было что-то предпринимать, и Шима, отогнав приступ отчаяния, пополз в сторону порубленных вчера дров. И почувствовал чужое присутствие. "Непохоже, что это кто-то из наших, он бы шум поднял. Неужели медведь?!" Шима приподнял голову и осторожно оглянулся. Рядом с лиственницей стоял айн в грубой одежде и меховых сапогах, с волосами ниже плеч, с длинной бородой и усами. За спиной у него торчал лук в человеческий рост. Шима от неожиданности издал нечленораздельный возглас.
  - Тебя ищут твои люди, - произнес айн по-японски.
  - Да уж знаю, - неприязненно ответил Шима, даже и не думая просить у него помощи.
   Айн покачал головой, подошел к Шиме и поставил его на ноги. Перед глазами бешено завертелись лиственницы с елями.
  - Совсем плохой, - сделал вывод айн, взвалил беднягу на плечо и понес прочь, прихватив и походный мешок.
   Шима то и дело проваливался в нездоровый полусон и потому не понял, сколько времени айн тащил его через сопки. Наверное, долго. В лесном поселке жесткие руки шамана бесцеремонно ощупали бок японца. Шима от новой боли пришел в себя, облился липким потом и заскрипел зубами. Из бормотания шамана он понял, что переломов нет. Местный врачеватель промыл ободранную кожу на лице и руках Шимы и облепил раны какой-то тонкой корой. Пациент беспокойство заёрзал на лежанке, поэтому шаман объяснил:
  - Анекани.
   А сам сноровисто перевязал его японскими бинтами. Шима знал, что такое анекани - это скобленая древесина красной смородины.
   Он лежал в пустом полутемном доме, пропахшем сырой соломой, травами, дымом и мускусом. К шаману пожаловали двое молодых парней. Они подняли лежанку вместе с Шимой и перенесли в другой дом - бревенчатый, похожий на русский. В доме стояла настоящая железная печка. Хозяин представился старейшиной котана - айнского поселения, а звали его Сирикоро.
  - Поправишься - проводим тебя до ближайшего селения японцев. А пока будешь жить в моем доме.
   Еду принесла девушка, одетая в простое кимоно. Даже в полумраке Шима разглядел, что она красива. Даже очень. Она сделала попытку покормить его, но Шима оттолкнул ее руку и взял глиняную миску с палочками.
  - Ты кто? - спросил он, рассматривая благородные черты лица, похожие на европейские, узкий прямой нос, брови вразлет, как крылья чайки. Девушка смутилась прямого взгляда.
  - Меня зовут Турешмат. Я дочь старейшины, - ответила она, усмехнулась и ушла, сохранив достойный вид.
   Айнские женщины красивы, Шима это знал, но чтоб настолько... Его не устраивало предложение старейшины идти в какое-то японское селение. Надо было поскорее набраться сил и найти исследовательский отряд. Его наверняка еще ищут. Вероятно, поиски скоро оставят.
   Расчет покинуть котан в ближайшее время не оправдался. Голова день за днем болела и кружилась, тошнота не проходила. Стоило приподняться, становилось и вовсе невмоготу. Шима чувствовал неприязнь хозяина, но ничего не мог сделать. Гостеприимство Сирикоро объяснялось просто: старейшина нес ответственность за жителей котана и не собирался обострять отношения с японскими властями.
   Турешмат носила от шамана отвары. Шима заигрывал с ней, ловил то за руку, то за длинную косу. Она посмеивалась, но вольностей не позволяла. От красоты айнской девушки захватывало дух. Турешмат - имя одной из богинь, и Шима просил рассказать о ней. Девушка охотно рассказала и о богине, и обо всех остальных богах и духах. Она немного знала японский, говорила на нем с великим трудом, лучше понимала. Шима беседовал с ней на айнском, заставляя отвечать по-японски. Пахло от красавицы черемшой*, как, впрочем, и от Шимы.
  - Откуда у тебя кимоно? - спрашивал Шима.
  - У нас кимоно все женщины летом носят.
  - Вот как? А почему тебя вчера весь день не было?
  - Заметил? - усмехалась Турешмат. - собирала лопух. Забыл, чем ты ужинал?
  - Это были стебли лопуха? Вкусно. А почему вы едите только рыбу?
  - Мы едим не только рыбу. Мясо тоже.
  - И где же мясо?
  - По лесу бегает, - смеялась Турешмат. - Оленя бить еще рано. Тощий, и мех у него плохой. И потомство еще не дал. Осенью будет оленина.
  - И что из того, что не дал потомства?
  - Иначе истребим всех оленей.
  - А медвежатина?
  - Медведей отец велел не трогать. Мало их в этом году. Зачем тебе мясо, Шима? Кушай морскую капусту, гребешок, крапиву. А папоротник уже перерос, невкусный и жесткий.
  - А жених у тебя есть?
   Турешмат в ответ только смеялась.
  - Смешная! - говорил Шима и думал с досадой, что сам смешон, лежа перед ней беспомощным. И сам для себя решил, что беседует с красавицей от скуки.
   По вечерам Турешмат вместе с сестрами пряла нитки из крапивы, ткала на хорошем самодельном станке, шила. Мать плела циновки из травы. Сирикоро приходил домой только ночевать. Левая сторона дома принадлежала супругам, правую занимал невольный гость и подросшие дети - Турешмат и младшие сестры и братья. Шима удивлялся, наблюдая, как ужинает отец семейства. Еду он брал деревянными палочками с тонким орнаментом, Турешмат называла их икуниси. Роскошные усы и борода мешали айну кушать. Он приподнимал усы специальной палочкой и клал еду в рот.
   Приходилось сдерживать невольный смех.
   Дней через пять Шима поднялся на нетвердые ноги и вышел наружу. Он увидел шесть внушительных домов из сена, похожих на хорошие стога с крышами, длиной метров по семь-восемь. Рядом текла река. На берегу стояли деревянные каркасы с натянутыми рыболовными сетями из крапивных волокон. Женщины чинили невод, среди них - Турешмат. Шима нечаянно встретился с ней взглядом. Оба торопливо отвели глаза. Некоторые женщины носили татуировку вокруг рта. Издалека казалось, будто они всегда улыбаются - широко-широко, на всё лицо.
   На камнях у воды лежали две перевернутые лодки-долбленки. По берегу бродили айнские собаки, подозрительно похожие на волков, крупные, сутулые, с недобрым взглядом исподлобья. Невольно вспомнилась легенда о волке - предке айнов, которую рассказала Турешмат. Обернувшись, Шима увидел клети, в которых сушилась рыба и отдельно - разные травы. Значит, лосось уже пошел.
   Шима приблизился к реке и нагнулся, всматриваясь. Под водой скользило множество быстрых, юрких тел. Это шел первый лосось - сима. Шима шалости ради подобрал кость и бросил в реку. Тени метнулись в разные стороны, затем понеслись вверх по течению.
   Женщины дружно повернулись к нему.
  - Ой! - сердито крикнула Турешмат. - Нельзя!
  - Что нельзя? - удивился Шима.
  - Нельзя осквернять реку! Это грех, - промолвила одна из женщин. - Камуи* всё видит. Навлечешь кару на себя и на нас тоже.
   Пришли мужчины. Двое из них перевернули лодки и спустили на воду, двое сняли с каркаса невод. Все четверо отчалили на лодках, отталкиваясь от дна шестами, и натянули меж лодок сеть. Несколько толчков - и артель скрылась за поворотом.
   Шима прошел мимо домов и на окраине увидел... огород. "Странно, - удивился Шима. - Айнам несвойственно земледелие. Никак, русские научили. Что тут? Так и есть, картошка. Лук, чеснок, больше зелени нет. Капуста, свекла, морковка. Значит, айны носят японские кимоно и выращивают русскую картошку. Забавно". Ноги подкашивались. Шима добрел до жилища старейшины и уселся на бревно, привалившись спиной к соломенной стене.
   Лодки вернулись полные. Женщины потрошили изловленную рыбу и вешали в клети. Тонко пищали комары. Шима наблюдал за стройной, осанистой фигурой дочки старейшины. "Пройдет несколько лет, и станет она такой же изможденной, как ее соплеменницы. Уйдет красота, будто ее и не было. В таких тяжелых условиях долго не проживешь", - думал он с досадой. Словно в ответ на его мысли к бревну подошли два глубоких старика и дряхлая старуха. "Сколько же им лет?" - удивился Шима, пока почтенные люди рассаживались. Поднялся, уступил место дедушке, за что удостоился одобрительного взгляда первой красавицы котана.
   Ночью не спалось. Близость Турешмат мешала спать. "Надо уходить, - думал Шима. - Надо. Пора. Завтра скажу старейшине. Отряд должен работать где-то в этом районе. Айны наверняка знают, где именно". Мысли упорно возвращались к девушке, красивой, гордой, работящей. "Почему она не японка, почему? - изводился Шима. - Завтра же уйду. Сил больше нет... рядом с ней".
   Утром решение пришлось отложить еще на день. Он был еще слишком слаб для броска через сопки, покрытые буреломной тайгой. Шима направился вверх по течению, заново привыкая к ходьбе, заставляя обленившиеся мышцы работать.
  Река, споро несущая желтоватые воды по каменистому руслу, стала еще беспокойней. Поверхность словно вскипала, мелькали мокрые рыбьи спины, пробуждая в Шиме охотничий инстинкт. Он пожалел, что не взял острогу, которую айны называют "марек". Помимо острого наконечника из оленьего рога, марек имел гибкую металлическую пластину. Когда наконечник вонзался в рыбу, пластина не давала ей соскальзывать с остроги. Не нужна была Шиме острога, но близкие рыбьи бока дразнили, отчего руки "чесались" невыносимо.
   Выше по течению в реку впадал ручей. Лососевый поток разделялся. Часть плыла дальше, часть заворачивала в приток. Вода в нем бурлила, как в котле, настолько плотно шел лосось. Рыба теснилась, задыхалась, выпрыгивала из воды. Ручей выплескивался из берегов.
   Дальше лосося встречали пороги. Рыбины запрыгивали на ступени, бились о камни до крови, падали обратно и прыгали снова и снова. Наверху поджидали новые препятствия - отмели, заваленные булыжниками. Вода в ручье широко разлилась и бежала между камней. Рыбины, извиваясь, ползли по камням, друг по другу, добирались до воды и, избитые, устремлялись дальше.
   Каждый поворот тоже нес опасность. Не всякая рыбина его преодолеет. Сима и здесь не сдавалась. Иной раз, вытесненная из ручья собратьями, срезала угол и ползла к воде посуху. Доползали не все. Берег на повороте усеивался серебристыми телами.
   А мимо по-прежнему шел плотный бурлящий поток. Ничто не могло остановить великого рыбьего хода.
   Сколько раз Шима наблюдал ход лосося - столько раз восхищался рыбьей стойкости, целеустремленности. А ведь вроде безмозглые... В итоге лосось отмечет икру и погибнет, а потом из икры вылупятся мальки и скатятся вниз по течению в океан. А потом вернутся, чтобы тоже погибнуть ради великой рыбьей миссии. В июле - августе симу сменит горбуша, в августе - сентябре пойдет кета, по сравнению с которой сима покажется хрупкой танцовщицей.
   Шима набрел на айнов, которые устанавливали на ручье ловушку ураи. Каменная загородка сужалась и заканчивалась плетеной мордой. Когда ураи набилась симой, рыбаки сняли морду и освободили ручей.
  - Не ходи в одиночку, на реке сейчас полно медведей, - предупредили мужчины.
   Шима не слишком опасался медведей во время нереста, но предупреждению внял и в котан вернулся вместе с айнами. Все в селенье от мала до велика занималось работой. Сытые собаки дрыхли на солнцепеке. Шима, окруженный людьми, остро страдал от одиночества.
   Вечером он объявил старейшине о своем решении покинуть котан. Сирикоро даже не скрыл блеснувшую в глазах радость.
  - Мои люди проводят тебя до ближайшего селения японцев.
  - Мне необходимо вернуться в исследовательский отряд. Он работает где-то поблизости, верно?
  - Твой отряд во владениях другого утара*. Это далеко, а ты еще слаб.
  - Не настолько, чтобы не дойти туда, куда мне надо, - надменно произнес Шима.
  - Дело твое. Люди проводят тебя до того котана, там договоришься.
   Весь вечер Турешмат не смотрела в его сторону. Шима против воли нервничал и желал, чтобы скорее наступило утро.
   И утро наступило. Сирикоро, как и обещал, дал в провожатые трех мужчин. Турешмат не показалась, попрощаться с ней не удалось. "Да и как бы она со мной прощалась?" - злился Шима, глядя на высокую фигуру старейшины. Поблагодарить айна за гостеприимство и помощь, поклониться ему, как старшему, Шима и не подумал.
   Сирикоро мрачно смотрел, как высокомерный молодой японец удаляется в лес в сопровождении айнов. Потом вернулся в дом и уселся за низкий столик. Жена поняла, налила вина в японскую белую чашку, подала палочки икуниси. Старейшина пробормотал молитвы, макнул икуниси в вино и смахнул капли в сторону, макнул еще раз - смахнул в другую, и так на четыре стороны. Просил айн хозяев земли, горы, воды и неба поберечь японского юношу и не наказывать за невежливость. Потом, придержав усы палочкой, выпил вино.
  - Вот так, - произнес он, обращаясь к забившейся в угол старшей дочери. - А ты сиди себе, девка. Не ровня. Тебе он не ровня, поняла? Ты - дочь старейшины, а он всего лишь японец.
   Над влажной, блестящей тайгой вставало солнце. Чудился в солнечном диске гордый лик Турешмат. "Больше сюда экспедицию не пошлют, - думал Шима, шагая по чуть заметной тропинке следом за айнами. - Даже если пошлют - не приду сюда. Отдадут ее замуж, и нечего смотреть. И жить она будет не здесь, а в другом котане. Детей нарожает..." Ревность, играя, хватала парня за сердце, и болело оно куда сильней, чем отбитый бок.

0

4

  Глава 6 ЗЛОЙ КАМУИ


Когда насилие приходит в дом, справедливость уходит.
  Японская пословица.

В апреле 1908 года шестилетняя Сидзука пошла в школу. Кеитаро удивлялся: когда младшая дочка подрасти-то успела?
   В начале лета семья получила на откорм цыплят на муниципальной птицефабрике. Монтаро приготовил несколько загонов, со всех сторон крытых мелкой рыбацкой сеткой. Кеитаро привез на подводе пять картонных коробов, пищащих крошечными желтыми комочками. Сакура и Сидзука прилипли к сеткам, наблюдая, как отец аккуратно вытряхивает цыплят из коробок в загоны. Пищали девочки не хуже цыплят. Хироко уже варила для подопечных зерновую смесь.
   В повозке шевелились и кудахтали мешки. Оттуда Кеитаро вытащил кур одну за другой. Слушая кудахтанье, выбрал десять квочек для цыплят, остальных выпустил в закрытый двор. Петухи отряхнулись, поморгали на свету и закукарекали. Тут же выявился лидер: самый крупный петух погнал по двору остальных, чтоб не вздумали больше кукарекать. Беременная Шика, выкатив вперед круглое пузико, задала курам пшена.
   В птичьем дворе уже стояли клети с кроликами. Задание разводить кроликов Кеитаро получил от конокая* еще раньше. Хозяйство росло.
   Родила Шика легко. В семье Хатамото появился коренной житель губернаторства Карафуто.
   
   Пасмурный ноябрьский день обдирал последнюю листву, обтрясал хвою с бессовестно-рыжих лиственниц. В воздухе порхали сиротливые мелкие снежинки. В котане царило оживление. Хаттори Кичиро придирчиво рассматривал соболиные шкурки, вертел на все лады меха чудной красоты: жемчужные, сапфировые, серебристые, и даже одну бледно-розовую. Его люди деловито перебирали меха, разложенные айнами на бревнах. Хаттори отыскал в бледно-розовой шкурке чуть заметную потертость, отложил и взял другую, цвета кофе с молоком. Эту портила проседь. Более ценные темные шкурки тоже были, но мех казался грубоватым.
  - Одно позорище! В русских городах бездомные кошки - и те роскошней. Хоромы свои подметай ими, - Хаттори брезгливо отодвинул шкурки прочь.
   Сирикоро покосился на ружья, разложенные японцами на бревне рядом с пушниной. В ящике покоились боеприпасы, необходимые охотникам. На другом бревне лежали топоры с американскими клеймами, прочные неводы, упаковки с табаком, изящные деревянные гребни и дешевая бижутерия. В повозке, запряженной двумя лошадьми с мохнатыми бабками, виднелись мешки с мукой и ящики с консервами.
  - Убирай хвосты, показывай головки, - велел Хаттори.
   Шкурки наилучшего качества называются "головки", худшего - "хвосты".
  - Где хвосты? - ответил Сирикоро. - Хвосты вон лежат, я и не спорю, что это хвосты. На подклад сгодятся. А это - головки.
   Старейшина потряс связкой шкурок. Рыжеватый мех аппетитно отливал медом.
  - Это - головки? - возмутился Хаттори. - Старуху свою наряжай этой дохлятиной, ровным счетом ничего не потеряешь. Если продавец искусен в похвалах, значит, плох товар.** Я же знаю, есть у тебя товар получше, иначе ты бы не стал срамиться и устраивать торги, завидев мою кибитку еще на горизонте.
   Сирикоро не хотел продавать лучшие меха именно Хаттори, которого на дух не выносил, но утар нуждался в патронах и муке. Помявшись, он вынес из дома припрятанные шкурки. Хаттори требовательно протянул руку. Шкурки были сняты с крупных животных. Длинный мех шоколадного цвета мягко струился под пальцами торговца. Хаттори ухватил другую шкурку, смолянисто-черную, с голубым подшерстком, с благородной проседью вдоль спины. Среди соболей пламенели червонным золотом и две лисицы.
   Зверей в утаре добыли немного, отложили основную охоту на зиму. Хаттори еще весной договорился со старейшиной, что утар подготовится к торгам в начале ноября, иначе Сирикоро открыл бы охотничий сезон гораздо позже.
   Пока торговались из-за каждой шкурки, Хаттори цепким взглядом рассматривал старшую дочку старейшины, которая вышла покормить собак. Мощные зверюги, похожие на волков, дружелюбно вертелись вокруг нее и толкали сильными боками. Турешмат выпрямилась и вскинула подбородок. "Какая стать! - думал торговец. - Не будь она айнкой, я бы подумал, что она благородных кровей. Такую красоту нечасто встретишь. Ее бы умыть, приодеть, да выщипать брови, и с ней можно показаться в хорошем обществе..." Хаттори проследил, в какой дом ушла девушка. "Значит, она дочь Сирикоро. Хорошо".
   Торги окончились, когда начало темнеть. Торговцы выгрузили из повозки несколько мешков и ящиков с провизией. Ружья побросали обратно в повозку. В котане остались пол-ящика патронов, новый топор и несколько украшений для женщин. Такова была стоимость мехов, за которые Хаттори в Штатах выручит прорву денег. Торговец велел отогнать повозку в ближайшую деревню, а верховым остаться и ждать на улице вместе с его лошадью. А сам, прихватив кое-что из повозки, направился в дом старейшины.
   Сирикоро любезно принял гостя, пригласив его за низенький столик. Жена поставила угощения: копченую рыбу, рис, морской виноград*. Турешмат при лучине сучила пряжу. Хаттори еще раз оценил ее красоту, загадочную при слабом неровном свете, и вытащил из мешка бутыль с русским самогоном.
  - Я доволен торгами, - произнес он. - Мы оба не остались внакладе. Весной наведаюсь снова. Где чашки? О, японские? Откуда?
  - Подарили ваши соплеменники. Давно, еще до заключения Портсмутского соглашения, - невозмутимо ответил старейшина.
  - Мои соплеменники, я смотрю, много чего вам подарили. Верно ли, что при нас, японцах, порядка больше?
  - Верно, - важно кивнул Сирикоро, которого ни русские, ни японские порядки не устраивали. Пришлые люди вели себя, как хозяева. И те, и другие расхаживали по земле, издревле принадлежавшей его утару, били зверя, ловили рыбу, валили деревья, не спрашивая разрешения старейшины. И никакого к нему, вождю, почтения. Русские не задавались вопросом, можно ли столько зверя бить зараз, а японцы на земле соседнего утара и вовсе построили свою деревню и распахали землю, согнав с нее зверье.
  - Порядок будет везде. Настроим городов, будут у нас больницы и школы, дороги всюду. Ты когда-нибудь поезд видел? А вот как проложим рельсы через твой котан, так увидишь... Шучу я. Давай-ка выпьем за удачную сделку.
   Сирикоро сбрызнул палочкой самогон на четыре стороны, задабривая духов, потом выпил. Ох, крепкий напиток, гораздо крепче рисовой водки! Сирикоро крякнул.
  - Вот так-то лучше, - одобрил торговец.
   Хозяйка сунулась было налить еще, но Хаттори отогнал ее.
  - Пусть лучше твоя дочка поухаживает. Да не эта, а вон та, которая нитки сучит.
  - Не положено ей, - буркнул старейшина.
  - Налить японцу самогону - не положено? - удивился торговец. - Эй, красавица, налей-ка отцу и гостю.
   Турешмат бросила настороженный взгляд на отца, тот кивнул. С японцами лучше не ссориться. Девушка подняла тяжелую бутыль и разлила самогон по чашкам, хотя чашка гостя была почти полной.
  - Как зовут?
  - Турешмат, - ответила дочь старосты.
  - Красивое имя. И голос у тебя необычный, низкий. Пойдешь за меня замуж?
   Турешмат молча отвернулась и ушла к своим ниткам.
  - Ладно, шучу я. Хотя не совсем. Выйти замуж за японца - это честь. И родить от японца - тоже честь. Что мрачный такой, Сирикоро? Что заботит? Я вот вижу, огород у вас распаханный. Картошку садили, да? А зачем садили?
  - Как зачем? Чтоб зимой было что кушать утару, - резонно ответил старейшина.
  - Значит, кушать нечего? А почему так, Сирикоро? Что до дна не пьешь? Обижаешь. Так почему утар до весны без огорода не дотянет? Вон сколько рыбы заготовили.
  - Зверя меньше стало. Нельзя его бить, иначе не будет зверя.
  - А почему? Почему зверя меньше стало?
   Торговец бил в самые больные места, и старейшина, медленно хмелея, становился все более откровенным. Многие вопросы волновали вождя - вопросы, от решения которых зависело существование утара.
  - Русские поселенцы в свое время хорошо к нам относились. Я еще пацаном был - приехала к нам молоденькая девушка, учила детей русскому языку, читать и писать учила. Книжек надарила с картинками. Власти лекарствами помогали. Даже браконьеров наказывали. Тут как-то раз перестрелка была айнов с русскими охотниками. Русские власти своих же и наказали.
  - Выходит, русские лучше нас, японцев?
   Сирикоро пьяно двинул плечом.
  - А кто знает... Наш утар раньше селился в другом месте. Русские для своих каторжан, у которых срок закончился, отмерили огороды прямо на нашей земле. Мы объясняем: мол, это наша земля, куда нам самим теперь деваться? А они - с чего вы взяли, что земля ваша? Российская, мол, земля. Загнали нас на камни со своими огородами. Нам деваться некуда, земли вокруг заняты другими утарами. Плотно селиться нельзя, иначе зверя не хватит, дикоросов не хватит прокормить всех. Так и пришлось с соседним утаром объединяться, куда же денешься. Все равно детей меньше стали рожать... Русские лес рубили, пожар наделали, пушного зверя согнали. Ушел соболь в другие места. Сам ведь сегодня видел - одни хвосты добыты, головок мало. Хуже всего - русская водка. Каторжане научили айнов самим ее изготавливать. Молодые парни спиваются... В лесах бродили какие-то бандиты, приходилось быть начеку. Котан без присмотра не оставишь, обязательно надо было отряжать несколько мужчин с ружьями для охраны. А у нас каждая пара рук на счету.
   Сирикоро недобро покосился на бутыль с самогоном. Хаттори усмехнулся:
  - Мы, японцы, научим вас порядку, которого нет у русских. Приучили ведь вас к чистоте!
  - К морю наш утар не пускаете! Теперь в нашем томари* японская деревня, и нет нам выхода к берегу, где наши предки издревле ловили рыбу. А вот русские власти запрещали своим рыбакам перегораживать сетями наши промыслы.
  - Но и налогами обложили вашу рыбку! Ничего, скоро на всем Карафуто будет порядок. Все же мы, японцы - самая продвинутая нация в мире. Что же дочка твоя, еще не решила стать женой японца?
  - Сосватана она, - отвечал Сирикоро непослушным языком.
  - А если бы не была сосватана, отдал бы мне ее в жены?
  - Отдал бы, если бы она захотела.
  - Не-е, у нас, японцев, так не принято. Что значит "захотела"? Как отец скажет, так и будет. Эдак дети родителей своих ни во что не будут ставить. Что, не слушается дочка?
  - Турешмат - послушная дочь, - возразил Сирикоро. - Летом она станет женой сына вождя другого утара.
   Хаттори приблизил лицо вплотную к пышным усам айна.
  - Послушай, Сирикоро, что значит сын вождя по сравнению с любым японцем? А я не любой японец, я знатный японец. У меня крупная сеть магазинов здесь, на Карафуто, и круглая сумма в банках Японии и Америки. Тебе что-нибудь говорят слова "сумма в банке"?
  - Разумеется, - с презрением проговорил хозяин.
  - Так за чем же дело стало? Отдай мне свою дочь, жить будет, как королева. И тебя не забуду, ты же тестем мне станешь. Уважаемым человеком!
  - Хаттори-сан, я и так уважаемый человек. А вашего уважения мне не надо. Дочь моя пойдет за того, кому обещана и кого любит. Всё, хватит.
  - Нет, не хватит, Сирикоро. Я не на пустом месте сватаюсь. Выкуп за нее отдам, все ружья, которые взял с собой, все патроны, весь порох.
  - Нам хватит того, что мы сегодня наменяли.
  - Твоя дочь в соседнем котане будет жить в таких же тяжелых условиях, как и здесь, будет заниматься непосильным трудом, красоту свою потеряет и быстро состарится.
  - Турешмат будет жить в почете, как невестка старейшины. Быстро она не состарится, айны живут очень долго.
   Как ни уговаривал Хаттори старейшину, сколько бы ни подливал крепкой русской самогонки, Сирикоро отдать дочь не соглашался.
   Айнские дети уже смотрели десятый сон, когда Сирикоро уснул, сидя с выпрямленной спиной за столиком. Хаттори подивился, как можно спать, не падая. Поднялся.
  - Спасибо за гостеприимство, хозяйка, - поблагодарил он жену старейшины, сонно моргавшую в углу. - Турешмат, пойдем-ка со мной, скажу тебе несколько слов на прощанье.
   Турешмат оглянулась на спящего отца и пошла вслед за гостем.
   Тучи разошлись и открыли звездную громаду неба. На востоке над черными сопками зависла пушистая луна. Под ногами захрустела прихваченная морозцем трава. Хаттори ловко заломил Турешмат руки, зажал рот и поволок к лошади, где ждали люди из команды.
  - Заткни ей горло чем-нибудь, - велел он одному из седоков. Товарищ спрыгнул с лошади и затолкал в рот Турешмат какой-то плотный ком.
   Хаттори повалил девушку на землю и связал ей руки за спиной. Тело Турешмат бессильно извивалось. Хаттори забросил ее поперек лошадиной спины и вскочил в седло. Группа седоков, поблескивая под луной стволами винтовок, поскакала прочь.
   Мать Турешмат посчитала неприличным, что дочь, тем более сосватанная, так долго беседует с гостем наедине. Вышла из дома - ни дочки, ни гостя. А-а-ай! Кинулась к мужу - не добудиться. И побежала по котану с криками - украли, дочь украли!
   Айны знали все близлежащие сопки и тропинки. Несколько мужчин утара срезали путь и вышли похитителям наперерез. Лошади учуяли перед собой в темноте людей, заржали и вздыбились. Айны хватали их под уздцы. Японцы хлестали напавших нагайками по пальцам.
  - Верните Турешмат, - потребовал один из айнов.
  - Пуля тебе, а не Турешмат, - ответил Хаттори и выстрелил в воздух. Айны продолжали задерживать хрипящих лошадей.
  - Верните Турешмат, и можете убираться отсюда. Больше нам от вас ничего не надо.
  - Брось поводья, цуриканда*! - рявкнул Хаттори. - Хвосты кетовые сосать будете собакам на смех!
   Он снова выстрелил. Лошадь под ним утробно хрюкнула и поволокла айна, цеплявшегося за поводья. Хаттори стукнул прикладом по маячившей в темноте голове. Поводья освободились. Турешмат низко завыла сквозь кляп. Кто-то выстрелил. Короткий возглас - и один из нападавших рухнул под пляшущие копыта. Айны отступили, растворившись в темной тайге. Японцы подхлестнули коней. Засвистели стрелы.
  - Неприятностей огребут, поганцы, - выругался Хаттори.
   Одна из лошадей споткнулась и осела. Ездок еле успел выдернуть ногу из стремени. Убедившись, что она мертва, он сел на другую лошадь позади товарища. "Отравленные стрелы, - догадался торговец. - Они пользуются ядом суруку. Их счастье, что никого не убили".
   Лошади уносили похитителей прочь.
   Команда Хаттори расселилась на ночь по домам в рыбацкой деревне. Сам он занял лучшее жилище, выгнав хозяев на улицу. Во дворе оставил двоих охранников. Вытащил изо рта Турешмат кляп, развязал руки и больно взял за волосы.
  - Значит, замуж за меня не хочешь? - угрожающе произнес он.
   Турешмат молчала, замерев от страха. Патриархальный уклад утара воспитал в ней подчинение мужчине. Но не это парализовало ее. Хаттори внешне напоминал ей Шиму. Вероятно, только тем, что тоже был японцем, только старше. И гораздо опаснее.
  - Раздевайся, - велел он.
  - Я другому сосватана, - чуть слышно прошептала Турешмат.
   Хаттори хлестнул ее по лицу холеной рукой:
  - Дважды повторять? Папаша вконец распустил тебя, паршивая девка!
   Турешмат с силой втянула ноздрями воздух, преодолевая боль от пощечины, и начала раздеваться.
  - Быстрее! - приказал Хаттори.
   Он взял ее безжалостно и грубо, как животное. Турешмат задыхалась и скрипела зубами от невыносимой боли.
   Когда он уснул, она, дрожа, тихонько оделась и выскользнула наружу. Один из охранников сильным тычком в грудь впихнул ее обратно:
  - Куда торопишься? Мы, конечно, не против, но босс еще разрешения не дал.
   Турешмат забилась в угол.
   Ранним утром пришел отец. Хаттори велел впустить его. Сирикоро, вращая багровыми глазами, отыскал взглядом дочь. Турешмат метнулась к нему, но была отброшена рукой Хаттори.
  - Я пришел за дочерью, - сказал Сирикоро. - Я забираю ее домой.
  - Ты уверен? - ухмыльнулся торговец.
   За спиной старейшины предупреждающе шевельнулись охранники.
  - Так, как ты поступил, даже каторжане не поступали. Отдай то, что тебе не принадлежит.
  - Она принадлежит мне. Если ты считаешь по-другому - попробуй, докажи.
   Охранники громко хмыкнули, чтобы гость не забыл об их присутствии.
  - Мы могли бы договориться по-хорошему, - продолжал Хаттори. - Я отдал бы тебе все ружья, которые сюда привез. Мы бы вели бизнес по-родственному. Теперь мне придется договариваться с другими промысловиками. Кстати, люди из твоего утара преследовали нас и убили лошадь. Ты должен мне за лошадь, Сирикоро.
   Айн повторил:
  - Я забираю дочь.
   Хаттори загораживал дорогу, за его спиной стояла Турешмат. Сирикоро шагнул вперед с намерением отодвинуть торговца, но охранники схватили его за локти.
  - Отец! - вскрикнула Турешмат.
   Айн вырвался. Его предки были храбрыми, искусными воинами. Он повалил Хаттори на пол, и тот внезапно увидел прямо перед собой страшную черную бороду, злобный оскал и совершенно безумные глаза. Мелькнул айнский охотничий нож. Один из охранников выбил нож ногой. Охранники вдвоем принялись стаскивать айна с торговца. Турешмат с причитаниями полезла в гущу событий, но ее отшвырнули. Хаттори, по-змеиному извиваясь, выполз из-под свары, поднялся на ноги и брезгливо отряхнулся. Охранники вязали айну руки.
  - Вор! - с презрением рычал Сирикоро. - Прокрался в мой дом, как паршивый лис, и нагадил, пока темно и никто не видит. В потемках и собачий помет не пачкает.**
  - Вон! - приказал Хаттори и движением брови указал на выход. Охранники поволокли айна прочь. Девушка броислась за ними, но Хаттори подставил ногу, и она упала.
   Торговцы покинули селенье. Простолюдины и айны долго смотрели им вслед.
   
   Каждый раз, возвращаясь из экспедиции, Киёмидзу Шима узнавал и не узнавал Отомари. Он отвыкал от города за два-три месяца, к тому же Отомари активно строился и каждый раз встречал его новыми постройками. Центр застраивался деревянными домами. Встречались и каменные здания в два этажа.
   Начальник отряда Уэно Ботан перебрался в Тойохару, потому что Управление недрами и разведкой природных ресурсов* переехало в новую столицу Карафуто. Из последней экспедиции Уэно-сан вернулся насквозь простуженный и по приезде слёг. Отчитываться доверил Шиме.
   Тойохара понравился. Широкие мощеные улицы удивили чистотой. Сорить в чистоте не хотелось. Всюду на зданиях развевались флаги. Каждая уважающая себя контора, будь то подрядная организация, типография или банк, имела собственный флаг. Администрация Главного управления размещалась в двухэтажном кирпичном здании с множеством больших окон и гордо возносила к небу белый флаг с красным диском посередине. Торговцы открыли неимоверное количество магазинов. Под крышей почти каждого жилого дома располагалось кустарное производство. На углах ровных кварталов стояли колодцы под тесовыми шатрами. Большой буддийский храм надолго приковал взгляд загадочной, неспешной красотой. По улицам рысью бежали рикши, запряженные в легкие повозки. По улице пронесся на английском вороном жеребце владелец конезавода, поляк Амадеуш Качмарек.
   На северной окраине сохранялись еще русские постройки с участками - заброшенные, обнесенные завалившимися заборами. Сиротливо держала крест большая покосившаяся церковь. Север застройщики пока не трогали - в отличие от южной стороны. Несмотря на большие пустыри, улицы Тойохары, пробегая мимо казарм гарнизона, тянулись далеко к югу, заранее захватывая пространство.
   Невзирая на ноябрьский холод, городской рынок бурлил активной жизнью. Шима купил чашку риса и суши у старухи, до бровей закутанной в халат уваги. У ее соседа отведал соевого творога. В рыбном ряду он отыскал торговца, который прямо на месте готовил рыбу. Плотоядно оглядел подмерзшую треску и камбалу, разевавшую рот. Выбрал жирную сельдь. Торговец почистил ее, подержал минуту на раскаленной сковороде с маслом и тонко нарезал - готово! Подвинул покупателю васаби в мизерной розетке. Шима обмакнул кусочек сельди в васаби и сунул в рот. Острейшая зеленая паста пробрала до костей, отчего Шима несколько раз с силой втянул носом воздух. Хорошо!
   С рынка Шима отправился пешком в Управление недрами. Не доходя до него, увидел... семенящую по тротуару живую куклу с маленьким зонтиком. Сообразил, что это не кукла, а гейша. Прехорошенькая, махонькая, с высокой сложной прической, нежной шейкой и обнаженной верхней частью спины, гейша мелкими шажками шла от богатой пролётки, запряженной поджарой лошадью, к чайному дому. Носочки внутрь, пяточки наружу. Шелковое переливчатое кимоно поддерживал широкий пояс оби, завязанный под лопатками пышным бантом.
   Редкие снежинки опускались на зонтик.
   "Ох, замерзнет", - проникся сочувствием Шима. Ему казалось, будто он нечаянно приоткрыл дверь в сказку. "Тойохара процветает", - решил он, провожая гейшу взглядом, полным восхищения.
   Отчитавшись за проделанную экспедицией работу, Шима вернулся в Отомари, только чтобы продать жилье, и переселился в столицу, где купил неплохой домик на восточной окраине, неподалеку от рынка.
   
   Дорога до Тойохары заняла неделю. Еще десять дней длился кошмар супружеской жизни. Турешмат смирилась со своей участью. Не было никакого торжества, положенного по случаю свадьбы, никто из родственников мужа не пришел познакомиться с ней. Хаттори жил в собственном двухэтажном деревянном доме в Тойохаре. Дом казался девушке невероятно огромным. Кроме хозяина, здесь жила прислуга, которую она поначалу приняла за родню, но быстро разобралась, что к чему. В прихожей стоял комод и зеркало в полный рост, пол покрывали новые циновки. На стене, оклеенной зеленоватыми обоями, висели картинки, выполненные с необычайным мастерством. На них были нарисованы красивые дома с высокими загнутыми крышами, деревья и сам Хаттори с молодой женщиной под зонтиком. Прислуга объяснила, что это не рисунки, а фотографии, но Турешмат не поняла.
   Муж обращался с ней грубо. На втором этаже находилось несколько комнат. В спальне стояла европейская кровать с деревянными спинками. Турешмат возненавидела ее. По утрам она украдкой рассматривала синяки, которых после каждой ночи становилось все больше, а Хаттори ни одной ночи не пропускал. Потом рассматривать перестала. Синяком больше, синяком меньше... Он даже имя у нее отнял, называл Кэи - Почтительная.
   В конце концов, он заявился домой сильно выпившим.
  - Ты как меня встречаешь? - с порога напустился он на Турешмат. - На колени!
   Девушка послушно опустилась на колени.
  - Лбом в землю! Вот так.
   Хаттори водрузил ей на спину ногу в канадском зимнем ботинке. Подбоченившись, полюбовался на себя в зеркале, поправил сбившийся галстук. Потом снял ногу и стал пихать ей в лицо ботинком:
  - Разувай!
   Турешмат подняла глаза и спросила смиренно:
  - Хаттори-сан, почему ты так плохо со мной обращаешься?
  - Как заслужила, так и обращаюсь.
  - Хаттори-сан, я стараюсь быть хорошей женой. Я стараюсь тебя любить.
  - Стараешься любить? Неплохо сказано, - усмехнулся торговец. - Сроду не слыхал ничего подобного.
   Турешмат сняла ботинок и теперь стояла на коленях, прижимая его к груди.
  - Разве я плохая жена? - спросила она в тоске.
  - Жена? - переспросил Хаттори и расхохотался. Схватил ее за косу и поволок к стене с фотографиями.
  - Вот моя жена! - ткнул он пальцем в изображение женщины под зонтом. - А ты - ничто.
   Турешмат вскрикнула от острой боли: Хаттори с силой потянул ее за косу вверх. Еще больнее было от сказанных слов.
  - Не жена? - переспросила она. - Я тебе не жена?
   И сделала попытку вырваться. Кеитаро отвесил ей пощечину. Ботинок выпал из рук. Турешмат захлестнули обида и гнев.
  - Я хочу вернуться домой, - проговорила она.
  - Что? - Хаттори снова дернул ее за косу и поволок по лестнице на второй этаж. Турешмат поняла его намерения.
  - Нет, - сказала она и вцепилась в стойки перил. Голову, казалось, ожгло огнем, с такой силой дернул за косу Хаттори. Он, стоя на лестнице выше, заставил ее подняться и снова хлестнул по лицу. Глаза айнки сузились и полыхнули. Хаттори получил в ответ затрещину, да еще какую! Загнанная мышь укусила кошку!**
   Рука лесной девы умела быть увесистой и крепкой. От удара голова торговца мотнулась. Он потерял равновесие и неловко плюхнулся на ступени. Турешмат бросилась к выходу. Хаттори нагнал ее, намотал косу на руку, повалил на пол и начал избивать. Целенаправленно бил ногой в ботинке, попадая в лицо, в грудь, в живот - с остервенением и неистовой злобой. Турешмат хрипела, тщетно загораживаясь руками.
   Сорвав злость и запыхавшись, Хаттори ушел наверх спать.
   К Турешмат никто не подходил. Прислуга боялась навлечь на себя гнев хозяина. Девушка пролежала до утра, набираясь сил. Когда окна чуть-чуть посветлели и в глубине дома послышали голоса прислуги, она доползла до стены и с трудом встала. По-старушечьи перебирая по стене руками, дошла до стенного шкафа и вытянула оттуда чье-то косодэ*. Доковыляла до выхода. Преодолевая боль, кое-как обулась и открыла дверь. В прихожую хлынул морозный воздух, закручивая снежинки в замысловатом танце. Тойохара еще не погасил уличных фонарей. Турешмат шагнула через порог. Больше она сюда не вернется. Она отдавала себе отчет, что никто из японцев не станет помогать айнке, и что она никогда не доберется до родного котана. Но оставаться с Хаттори, который бесчестил ее, больше не могла. Она медленно брела по улице, не в силах убежать скорее от мерзкого дома. Тяжелая боль заглушала разум, и Турешмат ни о чем не думала, кроме этой боли. Ледяной ветер вцепился в тело, вонзая зубы все глубже. Чужая одежда не грела. По ногам время от времени текло что-то горячее.
   Уже совсем рассвело. Турешмат добрела до скамейки и поняла, что больше не сделает ни шагу. Улечься она не успела: подошел полицейский и потребовал документы. Турешмат отрицательно качнула головой. Ответить на простой вопрос, как ее имя, она не сумела - язык не ворочался, да и больно было разговаривать. Полицейский, разумеется, не отстал:
  - Откуда на вас это косодэ? Оно дорогое... Украли? И украли после того, как вас избили. Пойдемте в отделение. Идти можете?
   Подошел еще один полицейский. Вдвоем они подхватили Турешмат с обеих сторон и повели прочь.
 

Глава 7 ПОПЫТКА ВОЗВРАЩЕНИЯ

Несчастье и счастье переплетаются, как волокна в веревке.
  Японская пословица.

Проснувшись по привычке ни свет ни заря, Шима собрался на рынок. Все равно больше не уснешь, и неважно, что не выспался.
   Утренний Тойохара поприветствовал порывистым ветром с мелкой снежной крупой. Поздняя осень водила по небу широкими серыми рукавами, упрятав солнце в глубоких складках вата-ирэ*. Развозчики газет еще не поставили на зиму велосипеды. В такую рань они успели наполовину опорожнить мешки с периодикой. Шима вдохнул запах снега, смешанный с печным дымом. "Баню топят", - мечтательно подумал он, и каждая косточка требовательно заныла в предвкушении целебного жара.
   До рынка он не добрался. В груди что-то тяжко ухнуло и провалилось в живот. Сердце на миг остановилось, а потом сорвалось и застучало с утроенной силой. Не понимая, что происходит, что это - предчувствие встречи, Шима остановился и огляделся растерянно. И увидел... Турешмат. Потом увидел, что она страшно избита и чуть живая. И только потом разглядел, что ее ведут двое полицейских. Вернее, тащат по улице, держа под руки с двух сторон. Голова Турешмат безжизненно моталась. Можно было задаться вопросом, почему Шима воспринял происходящее именно в таком порядке и как он вообще ее узнал. Об этом он думал потом, когда всё было позади. А сейчас, потрясенный, он шагнул навстречу процессии:
  - Турешмат!
   Голова перестала болтаться, и он увидел лицо - огромный кровоподтек. У Шимы оборвалось дыхание.
  - За что вы ее избили? - спросил он.
  - Вы ее знаете? - строго спросил полицейский.
  - Да. За что вы... так...
  - Это не мы. Она лежала на скамейке. Может, вы объясните, что произошло?
  - Не знаю. Я видел ее год назад в котане.
  - Пройдемте в участок.
  - Как - в участок?! Ей нужна помощь, разве вы не видите? Я отведу ее домой.
  - Надо составить протокол.
  - Какой может быть протокол?! Вы что, слепые?
  - Не слепые, - вздохнул один из полицейских. - Покажите документы.
   Шима торопливо вытащил паспорт из рукава вата-ирэ и сунул полицейскому. Тот переписал имя, вернул документы и сказал:
  - Сегодня же явитесь в участок для показаний. Один справитесь?
  - Справлюсь. Я живу здесь, недалеко.
  - Значит, вы поведете ее к себе?
  - Да, конечно.
   Шима торопливо продиктовал свой адрес и принял от полицейских тело Турешмат. Остановил рикшу и повез девушку домой.
   Дома он осторожно уложил ее на татами, накрыл двумя одеялами и растопил остывшую печь стобу.
  - Сейчас будет тепло, - ободряюще сказал он и вгляделся в безучастное, разбитое лицо девушки. - Турешмат, ты меня узнаёшь?
   Она слабо шевельнула губами.
  - Кажется, узнала... Турешмат, я приведу врача. А ты лежи, отогревайся. И никуда не уходи, поняла? Кто ж тебя так, а?
   Врачей в Тойохаре было мало. В каждой больнице - очереди. Даже заявление о том, что больная умирает, не помогло. Пришлось дожидаться конца приема. Шима никуда не уходил из поликлиники, опасаясь, что врач забудет или его вызовут в другое место. И, пока шел прием, весь извелся. Заполучив врача, Шима на радостях разве только "банзай" не кричал.
   Радовался напрасно. Врач долго осматривал пациентку, потом сообщил:
  - У нее кровотечение.
  - Кровотечение? А... откуда?
   И тут же понял. Врач продолжал:
  - Везите в больницу.
  - Подождите... Турешмат, у тебя есть гражданство?
   Девушка, едва приоткрыв заплывшие глаза, смотрела непонимающе.
  - Ну, гражданство? Ты подданная микадо?
   Турешмат поняла, отрицательно качнула головой.
  - В больницу ее не примут, - подтвердил врач опасения Шимы. - Купите в аптеке сухой крапивы, заварите, пусть пьет. Укрепляющего купите. Больше ничем не могу помочь. В больнице тоже больше ничего бы не сделали, если вам от этого станет легче.
   Страшная догадка поразила Шиму:
  - Она может умереть?
  - Не знаю. Пусть лежит, поменьше движения. Она горячая, но жара нет, это хорошо. Надейтесь на лучшее. Ребро сломано, но это не опасно, срастется. Зубы целы. А побои заживут, ничего страшного.
   Врач выписал справку для полицейских. Шима проводил его, поставил на стобу чугунный чайник с водой и понесся в аптеку. Вернулся, залил кипятком крапиву и какие-то травы, которые посоветовал аптекарь. Поправил одеяло на спящей девушке. Не успокоился, привел знахарку. Та сообщила не больше лекаря. Долго шептала над девушкой и оставила какой-то сухой травы и серый толченый порошок. Турешмат после осмотра снова уснула. Шима уселся напротив и смотрел на нее, и горло перехватывало от жалости.
   ...Ей снилось, будто за ней по снегу гонится медведь-шатун. Был он большой, черный и ободранный, от него крепко разило псиной. Она пыталась бежать изо всех сил, но ноги проваливались в снег, быстро бежать не получалось, а медведь уже нагонял. Догнал, навалился на нее и разодрал когтями. Она увидела его морду. И не морду вовсе, а лицо Хаттори. Ее убивал не медведь, а злой камуи. Она закричала от боли и страха. И услышала голос Шимы: "Турешмат! Турешмат, проснись!"
  - Проснись, проснись! - просил Шима, осторожно гладя лоб бьющейся во сне девушки, опасаясь прикосновением причинить ей лишнюю боль. Она открыла глаза и перестала биться.
  - Это всего лишь сон. Я с тобой, видишь? Ничего не бойся. На, выпей.
   Турешмат выпила отвар из крапивы, потом еще один - укрепляющий. В груди горело огнем, в животе словно лежал тяжелый, раскаленный кирпич, все тело болело, а по ногам потекло, стоило ей шевельнуться. Турешмат поняла, что происходит. Первая мысль - что зальет кровью татами.
  - Не беспокойся, лежи тихонько. Никому в обиду не дам. Я под тебя полотенце подсуну... Что же с тобой случилось?
   Как она могла подумать, что Хаттори и Шима похожи?! Лица разные, голоса разные... Она дрожала, Шима закутал ее плотнее и подбросил дров в жадную печь. Стоит ей прогореть, и станет холодно.
  - Как ты попала в Тойохару?
   Вместо ответа Турешмат хрипло кашлянула и охнула от острой боли в боку.
  - Тебе больно разговаривать! Ладно, потом все расскажешь. Придумаем, что делать. Может, скажешь хоть, кто тебя избил? Мне ведь в участок идти надо.
  - Камуи, - с трудом проговорила Турешмат, скорчившись от боли.
  - Камуи? Злой дух? В Тойохаре? Ничего не понимаю.
   Пришлось идти в участок ни с чем. Участковый выслушал скудные показания, составил протокол, приложил к нему справку от врача. Шима объяснил, что пострадавшая пока говорить не может.
   Вернулся, поменял под Турешмат полотенце, ужасаясь, сколько крови может быть в одном человеке. "Неужели она умрет?" - со страхом думал он, осмелев и гладя ее разбитый лоб. Дал ей еще отвару, потом крепкий чай, раскочегарил печь и поставил чайник снова. Налил в тазик холодной воды, намочил салфетку и осторожно промокнул девушке лицо. Она смотрела на него с удивлением и благодарностью.
   Ночью не спал, сторожил ее. Она захотела по малой нужде - приподнял ее и подсунул горшок... И время от времени менял полотенца. Эта ночь сблизила их гораздо сильнее, чем ночь любви...
   И чудо произошло: он ее выходил. К утру кровотечение остановилось. Турешмат уснула и спала очень спокойно. Чудо легко объясняет пословица: сначала - уход, потом - лекарство...**
   Неделю спустя она стала ненадолго вставать и потихоньку делать домашнюю работу. Шима надышаться не мог от счастья. Турешмат поняла, что такого обращения, как в доме Хаттори, здесь не будет, и немного успокоилась. Доверившись Шиме, она рассказала свои злоключения, умолчав только о страшной "супружеской" кровати и насилии. Он долго удивлялся рассказу.
  - Мне надо вернуться домой. Я не могу жить у тебя всегда, - сказала она.
   Шима скрыл огорчение, но он понимал, что Турешмат права. Ей необходимо вернуться туда, где она жила всю жизнь, в привычную обстановку. Было только одно существенное препятствие.
  - Наступила зима. Видела, сколько снега намело? К тому времени, когда ты наберешься сил для путешествия, тайгу совсем завалит снегом.
  - Я знаю. Что же мне делать?
  - Ничего, - улыбнулся Шима. - Живи у меня до весны. В мае я отвезу тебя в котан.
  - Я буду тебе мешать.
  - Не будешь, - отмахнулся Шима. - Видишь, хозяйки нет? Вот и хозяйничай. И лицо от меня не прячь. Подумаешь, синяк...
   Надо было снова идти в полицейский участок, причем не столько ему, сколько Турешмат. Шима отвел ее туда.
   Она рассказывала на айнском языке, Шима переводил. Участковый собрался было писать, но, услышав начало, отложил перо. Когда пострадавшая окончила повествование, участковый некоторое время смотрел в окно невидящими глазами, потом произнес, обращаясь к Шиме:
  - Турешмат-сан прибыла в Тойохару на заработки. Ночью на улице ее избили неизвестные.
   Шиме стало неприятно.
  - Гунсо*-сан, на какие заработки она могла приехать? - спросил он. - И что приличной девушке делать ночью на улице?
   Участковый развел руками.
  - Согласен, Хаттори неприятная личность. Но если мы притянем его к ответу за то, что он похитил и избил какую-то айнку, которая даже не является подданной микадо, получится громкий скандал и мы все останемся без работы за клевету. И вы тоже. Или вы видели, как он ее избивал?
   Шима сердито ответил:
  - Я не собираюсь пачкаться об Хаттори. Если ударишь по грязи, брызги попадут на тебя же**. А с него - как с лягушки вода**.
   Участковый продолжил:
  - Свидетелей нет. Даже если б и были, Хаттори найдет способ закрыть им рты.
  - Ладно, пусть будет "на заработки", - сдался Шима. - Но пусть это будет приличное заведение, чайный дом, например.
  - Приличное заведение не возьмет на работу айнку без гражданства. Я понимаю, вы хотите ей помочь...
  - Гунсо-сан, запишите так: ее нанял Киёмидзу Шима. Рано утром я послал ее на рынок, и больше Киёмидзу-сан ничего не знает. А со слов пострадавшей напишите, что на нее напали два грабителя и отняли кошелек. Она испугалась, что хозяин ее накажет, погналась за грабителями, и те ее избили.
   Участковый так и написал. Шима подмахнул протокол, поблагодарил и поспешил откланяться.
   И все же она мешала. Шима не мог привыкнуть к ее присутствию. Особенно тяжело было ночью, когда их разделяла только фусума. Днем он работал в Управлении недрами и разведкой природных ресурсов, перерабатывал материалы экспедиций и готовился к предстоящей педагогической деятельности. Ему нравилось возвращаться домой, где теперь было тепло и чисто, приготовлен ужин, и, главное, его ждали. По вечерам он обучал Турешмат грамоте, а у самого язык присыхал к нёбу, когда она сидела рядышком, сосредоточенно выводя неумелой кистью корявенькие иероглифы. Синяки постепенно исчезли, ребро срослось. Лицу вернулся приятный румянец. Турешмат содержала дом в чистоте, вкусно готовила. Стирала, только когда он отсутствовал, потому что Шима сердился, что она его обстирывает. Глядя на его сердитое лицо, она только посмеивалась.
   Всё когда-нибудь заканчивается. Кончилась и зима. В конце апреля Шима повез гостью обратно в котан. Турешмат стала неразговорчивой. Ушла в себя, затаилась. Возвращалась она в родительский дом обесчещенной. Будет жить у них, не нужная никому. Достанется ее красота только времени, которое всё заберет без остатка.
   Шима тоже помалкивал. За время пути они отдалились друг от друга, занятые каждый собой. Меньше всего хотелось оставлять ее в котане, но другого выхода не было. Он понял еще прошлым летом, когда покинул котан, что любит ее. Почему, ну почему всегда приходится растаптывать чувство? Жизнь, как локомотив, неслась вперед, и повернуть ее по собственному желанию было невероятно сложно.
   Ехали верхом на лошадях. Дорога по восточному побережью до самого Ваарэ была неплохая, затем надо было свернуть на западное побережье, где путешествовать стало сложнее.
   В рыбацком селении Кусюннай дул холодный ветер. Сколько раз Шима был здесь - ветер дул всегда. Места однообразные, унылые. Зато здесь раскинулись хорошие пастбища, и Шима предвидел в этих местах отличные фермы для коров, коз и овец. Хотя зачем японцам коровы и овцы, ведь они не любят молоко и не ценят баранину...
   Еще два дня добирались до деревни, которую Турешмат узнала издалека. Именно здесь от крестьян Шима узнал, что котана больше нет. Девушке ничего не сказал, пусть увидит своими глазами. Да и не мог сказать. Опасаясь встречи с дикими животными, он нанял двух крестьян для сопровождения, которые последовали за ними пешком.
   В лесу еще лежал снег, а в болотах распустились большие белые цветы с желтыми пестиками. Их любили медведи, поднявшиеся из берлог. Эти изящные растения, родственники калл, так и назывались: медвежье ухо. Запах от них стоял такой, будто в болотной жиже было похоронено издохшее стадо коров. На подсохших склонах повылезли зеленые шишки лопухов. В укромных местечках проклюнулись нежные ростки папоротника, свернутые в пушистые кулачки.
   На месте котана раскинулось другое село - японское. Новые хозяева распахали большие огороды, поставили пару лавок и даже начали строить школу. Шима боялся смотреть на Турешмат. Она неуверенно потянула его за рукав:
  - Шима...
   В ее глазах он увидел растерянность и тоску.
  - Не отчаивайся. Сейчас я расспрошу местных. Может, они знают, куда перебрался твой утар.
   Расспросы ни к чему не привели. Шима озабоченно хмурился. Если утар переселили, чтобы занять этот участок, о новом местонахождении должны знать в Тойохаре. Но айны могли и сами покинуть насиженное место по какой либо причине.
  - Турешмат, твой отец не собирался уводить отсюда утар?
  - Нет. Что же теперь делать?
  - Вернемся в Тойохару. Я как раз успею к началу экспедиции.
   Явно назревала проблема. Узнав, где находится утар, Шима не успеет отвезти туда девушку. А если не узнает... В любом случае придется оставить ее одну на два-три месяца.
   На тайгу опускались сумерки. В небе заходились в песне и шуршали в пикЕ бекасы. За деревьями в низинке, там, где шумел разлившийся ручей, дружно заквакали лягушки, словно какой дирижер взмахнул палочкой. Болотная опера началась. Над кромкой леса полетел вальдшнеп, цвиркая влюблено и нежно. Где-то в траве на открытом месте прятались самочки. Посвистывали в чаще ночные птахи. Весна вселила любовь в крошечные сердца, и маленькие птички пели на весь лес о любви. И лягушки тоже... Лес дышал весной и любовью. Зачем человек настолько всё усложнил? Шиме хотелось кричать о любви, так, чтобы песня его улетала за сопки. А ему приходилось молчать. Турешмат - айнка, ей необходимо вернуться домой. Не пара они друг другу. А если он не сможет узнать, куда ушли ее родные? Не отпускала надежда, что так и будет. Сердце не слушалось разума. Тогда Турешмат некуда будет идти, и она... А там хоть трава не расти.
   Шима тряхнул головой, отгоняя сладкие мечты. Дочь старейшины необходимо вернуть в родной утар. И точка.
   
   Чиновник миграционной службы в Тойохаре смог сообщить только, что утар старейшины Сирикоро должен быть переселен властями в другой район, чтобы основать на его месте конокай. Но утар снялся с места и ушел в неизвестном направлении.
  - Со временем утар обязательно отыщется. На Карафуто не останется незаселенных районов, а все айны будут проживать в отдельных селеньях, - добавил он.
   Пришлось возвращаться домой ни с чем и пересказывать вести Турешмат. Девушка слушала и согласно кивала головой, словно ожидала услышать именно это. В глаза не смотрела. Шима безуспешно пытался поймать ее взгляд.
  - Ты так сильно хочешь вернуться в свой утар?
  - Мне больше некуда деваться. Мне нужно быть со своими родными.
  - Твои родные когда-нибудь отыщутся. Я ухожу в экспедицию, живи у меня по-прежнему. Честно говоря, меня сильно беспокоит, что тебя придется оставить одну. Если бы ты имела гражданство, все было бы гораздо проще.
  - Мне никто не даст гражданство.
  - Почему же? Не все так безнадежно. Если ты обратишься с просьбой о предоставлении гражданства, тебе, вероятно, откажут. Но если заручиться поддержкой японца, то шансы есть.
  - Шима, зачем мне гражданство? Меня больше заботит, что ты надолго уедешь, а я буду здесь одна несколько месяцев.
  - Я не настолько бескорыстный, Турешмат, - нервно засмеялся Шима, чувствуя, как останавливается от волнения сердце. - Когда ты получишь гражданство, ты согласишься стать моей женой?
   Глаза Турешмат стали большими-большими.
  - Шима, я сплю, наверное... Но я же айнка!
  - Ну и что теперь? Я больше не хочу душить любовь. Это неправильно и жестоко. Я тебя люблю, Турешмат, и не желаю больше молчать об этом.
  - Шима, Шима, но ты потом разлюбишь меня, будешь жалеть, что женился на айнке, будешь на меня злиться!
   Она вспомнила "семейную жизнь" с Хаттори и на мгновенье похолодела. Шима сказал:
  - Я люблю тебя уже год, разве это не достаточный срок, чтобы поверить в любовь? - Достаточный, я верю... Я каждому твоему слову верю. Но я тебя недостойна. Я тебе не всё тогда рассказала. Хаттори меня не только бил...
  - Турешмат, маленькая, неужели ты думаешь, что я ничего не понял? Это я тебя недостоин, милая! Так ты согласна стать женой недостойного парня?
  - Ты еще спрашиваешь! Я об этом даже думать не смела. Измучил меня... Люблю тебя, полюбила еще тогда, в котане. Ты... необыкновенный, совсем непохожий на других японцев.
  - Такой же, как все, - заверил ее Шима. - Только в отличие от остальных люблю тебя, как сумасшедший.
   Он привлек ее к себе и поцеловал, потом отстранился, опасаясь, что не удержится. Уподобляться негодяю Хаттори он не собирался.
   А ночевать можно и в гостинице.
   Вопрос с гражданством требовал времени, которого уже не было, а тянуть со свадьбой не хотелось. Шима поговорил с начальником экспедиции Уэно Ботаном. У того имелись знакомые в Министерстве внутренних дел, которые могли дать рекомендации для положительного решения вопроса. Перед тем, как уйти в экспедицию, Шима разослал приглашения на синтоистскую свадьбу, ведь зарегистрировать брак можно и потом, после свадьбы.
   Возвратился Шима в июле. Турешмат его дождалась. И от счастья заплакала. Не плакала она, когда ее избивал Хаттори. И когда умирала, тоже не плакала. А теперь смотрела на любимого, который вернулся из леса обросший, бородатый и пропахший костром, улыбалась, и слезы текли по лицу двумя ручьями. Не осталось больше у нее близких, только он один.
   Шима узнал, что знакомые Уэно Ботана уладили вопрос с гражданством. Коренную жительницу Карафуто признают подданной Японии, но документы можно оформить только в метрополии. Дело об избиении, которое подняли в полицейском участке, чуть не испортило всё, но положение спасло давешнее объяснение Шимы, добросовестно записанное участковым.
   Жизнь налаживалась. В красивом синтоистском храме Тойохары Шима и Турешмат стали мужем и женой. На празднестве почетное место отца жениха с гордостью занял Уэно Ботан. Его не смущало ни капли, что подчиненный женится на айнке. Гостей было немного: почти весь исследовательский отряд и кое-кто из соседей Шимы, которых он почти не знал. Зато за время его отсутствия они успели познакомиться с Турешмат.
   После свадьбы молодые уехали в свадебное путешествие в Токио, где Турешмат получила документы в паспортно-визовой службе. Как подданной микадо, ей присвоили японское имя: Касуми. Возвратившись на Карафуто, молодые зарегистрировали брак в Тойохаре, и Турешмат отныне стала Киёмидзу Касуми.

0

5

  Глава 8 ВРЕМЯ НАДЕЖД

Сделай всё, что можешь, а в остальном положись на судьбу.
  Японская пословица.

  Девиз "Мэйдзи" означает "Просвещённое правление". Император Муцухито его оправдал. В период его "царствования" страна вышла из феодальной отсталости и превратилась в одну из сильнейших держав мира. В 1912 году императором Японии стал Ёсихито. Эпоха Мэйдзи закончилась на сорок шестом году вместе с кончиной Муцухито.
   В этом же году в порту Отомари сдали в эксплуатацию северный и южный пирсы. Строительство велось три года на бюджетные и частные средства, которые составили пятьсот тысяч иен. Тогда же родился и порт Маока.
   В Отомари появилась первая гимназия.
   Зимой открылась железнодорожная линия от Тойохары до Сакаэхама, которая проходила через Отиай. Теперь семьи Хатамото и Накано могли ездить друг к другу в гости с максимальным комфортом. Отиай строился и расширялся. Из Японии приехали новые поселенцы. Сложнее всего приходилось выходцам с островов Кюсю и Сикоку. Привыкшие к теплому климату, они плохо переносили здешние зимы. Да и в остальное время им приходилось несладко.
   Хатамото построили новый дом, теплее, чем прежний, с дощатыми засыпными стенами, обзавелись печкой стобу. Окна затягивала прочная рисовая бумага. И все равно зимой было очень холодно.
  - Надо строить дома, как у русских, - заметил как-то Монтаро. Кеитаро поморщился. Он заходил в русские дома, когда покупал у русских бытовую утварь. Толстые бревенчатые стены и низкий потолок давили, и, несмотря на зиму, там было жарко. Гудела огромная печь с аляповатым узором по верху. Кеитаро, весь упревший, рад был выйти на улицу.
   Власти обещали в скором времени провести в Отиай электричество, которое в Тойохаре появилось еще в 1910 году. Кеитаро не собирался обзаводиться волшебной электролампочкой. Слишком уж дорого она обходилась горожанам: 1 иена и 25 сен в месяц.
   Шика родила уже троих и ждала четвертого. Монтаро с отцом по весне распахивал огромное поле в тридцать тысяч цубо. Засевали ячмень, овес, гречиху, овсюг. Пшеница росла, но плохо. Приличные площади занимала картошка, удивляя высокой ботвой, в которой дети играли в прятки. Соседи на склонах сопок выращивали немного риса, вкладывая в него неимоверный труд.
   Хироко пыталась вырастить в саду фрукты, но японские деревья не плодоносили, а местные фрукты никому не нравились. Яблоки росли мелкими, ароматными и слишком уж кислыми. У Кеитаро, впервые вкусившего яблочка, лицо перекосило до неузнаваемости. Больше он их в рот не брал. Груши были настолько вяжущими, что не удавалось проглотить ни кусочка. Сливы вызревали желтыми и тоже чересчур кислыми. Сорванные с дерева, они не хранились, почти сразу темнели и становились несъедобными.
   Кеитаро с сыном каждую весну ставил огромные парники, где женщины сажали огурцы, кабачки и даже маленькие арбузы. Парники требовали ежедневного внимания. Если погожим днем их не открыть, посадки могли "сгореть". А если не закрыть на ночь - овощи гибли от холода. К середине лета парники снимались и оставались только для арбузов.
   Конокай отмерил семье еще пятьдесят тысяч государственных земель под пастбища, куда Сидзука по утрам выгоняла коров. Таким образом, семья Хатамото получила в аренду почти двадцать семь гектаров. Коров, полученных от государства в аренду, распределил тоже конокай. Коров привезли непростых, породистых, в основном голштинских, из Германии. Кеитаро выбрал еще и других: длинноногих, с широко расставленными внушительными рогами, с бархатными пятнистыми боками, чтобы решить со временем, какие лучше. Крестьяне, сводя быков и коров, не "путали" породистых с "местными", завезенными с Хоккайдо. Теперь Кеитаро владел чиксамбо - скотным двором. Взялся, правда, с неохотой, но дело пошло. Молоко Монтаро отвозил на завод или на маслобойню. Для перевозки молока и овощей Хатамото держали двух першеронов и двух обычных упряжных лошадей.
   Развели и коз. Подросшая Сидзука охотно возилась с козлятами. Соседи держали даже овец, и скоро отара перестала быть в диковинку. Сакура и Сидзука бегали смотреть на сезонную стрижку, после которой овцы становились тощими и смешными.
   
   Весной 1914 года Турешмат отыскала родных. Именно тогда всех айнов Карафуто переселили в десять поселков. Чиновник в миграционной службе сообщил Шиме, что утар Сирикоро находится в селении Ноборитоцу, располагавшемся за Маокой, в районе Нодо.
   Супруги наняли двухколесное бася*, рассчитанное на двух пассажиров. Дорогу до Маоки отстроили совсем недавно, в 1909 году, ход экипажа сглаживали рессоры, поэтому путешествие не слишком утомляло. С самого начала моросило, но тентовый верх защищал пассажиров от сырости. Вскоре тучи разогнал посвежевший ветер. На середине пути, в селении Симидзу, супруги передохнули в маленькой гостинице и пообедали. Им предложили другой бася, более комфортный, четырехколесный, запряженный двумя лошадьми, но они отказались, потому что этот бася брал трех пассажиров, а не двух.
   От Тойохары до Маоки - девятнадцать ри*. Дорога перебиралась через три перевала. Шима с Турешмат насчитали восемьдесят четыре моста. Маоку они увидели уже вечером с высоты перевала. Далеко внизу между сопками показалось море. Когда бася взобралось на самый верх перевала, супруги увидели на побережье множество деревянных крыш и причалы. И... красное квадратное солнце, одной стороной слившееся с морем. Горизонт светился в прозрачной малиновой пелене. Квадрат вытягивался в ширину, причем нижняя сторона расширялась быстрее, а верхняя приподнималась, переломившись посередине, пока солнце не превратилось в шатер. На этом метаморфозы не закончились. Середина шатра с боков стала сужаться. Солнце превратилось сначала в бокал, потом в песочные часы, потом в рюмочку. Ножка рюмочки растворилась, и теперь на месте солнца супруги видели два маленьких красных пятна. Верхнее пятно погасло, а нижнее медленно ушло под воду на горизонте.
   Турешмат помрачнела.
  - Ох, Шима, не к добру это, - проговорила она.
  - Нет, маленькая, наоборот! Это - к счастью! - заявил Шима, для которого уникальный солнечный закат - суть редкое явление природы. Увидеть солнце необычной формы - огромная удача.
   Бася катилось вниз к большому поселению, вытянутому между берегом и сопками. Небо на западе наливалось насыщенной зеленью.
   Улицы Маоки напоминали Отомари: те же сопки, дома с дощатыми засыпными стенами и окнами, затянутыми рисовой бумагой, обилие лавок, мастерских, контор и магазинов, рикши и повозки, запряженные выносливыми лошадками, кирпичные здания со стеклянными окнами и с флагами на крышах, буддийский храм с изящной крышей на окраине города. Супруги переночевали в одной из многочисленных гостиниц. Хорошую дорогу за Маокой еще не построили, поэтому Шима здесь же, в гостинице, взял двух лошадей.
   До селенья Ноборитоцу добирались полдня по старой дороге вдоль моря. Турешмат за это время устала больше, чем за весь день в бася. Супруги увидели такие же соломенные дома, что и в котане. Сирикоро Шиму не узнавал: заносчивый японец низко поклонился ему, как отцу. Турешмат в семье обрадовались, и Шима с удивлением смотрел, как все обнимаются. Он тоже не избежал объятий: сначала его, растерянного, стиснул Сирикоро, а потом и мать Турешмат.
  - Вижу, моя дочь жива и невредима. И, главное, она счастлива. А что еще отцу надо? - заявил Сирикоро и велел накрывать на стол.
   Шима оглядел скромное угощение, развязал мешок и завалил стол продуктами. Сирикоро принял дары с достоинством. Все уселись на пол вокруг столика. Хозяин, как обычно, задобрил духов, сбрызнув сакэ на четыре стороны.
  - Чем-то народ айну прогневал добрых камуи, - произнес он. - Согнали нас на одном пятачке, повернуться негде. Нельзя, чтобы на такой маленькой земле селилось столько людей. Где охотиться? Как рыбу ловить? Вскопали землю, посадили овощи, да разве ими наешься? Разве можно землю так распахивать? Прогневается дух земли... Да так оно и случилось.
   Старейшина качал седой головой, помаргивая выцветшими глазами. Турешмат всё смотрела на родителей, удивляясь и расстраиваясь, как сильно они постарели и отощали за шесть лет. Айны явно голодали. Турешмат была бы рада помочь, да разве всех накормишь? Впилась в душу заноза, не вытащишь до конца дней своих.
  - Мы привезли муку, консервы, соки, вяленое мясо, - сказал Шима.
   Сирикоро вздохнул:
  - Мы могли бы и сами прокормить себя, если бы нам позволили жить так же, как жили наши предки. А теперь айнам остался лишь позор. Что я о плохом? Сколько детей нарожать успели?
   Турешмат с изменившимся лицом ответила:
  - Отец, у нас нет детей.
  - Что же так?
  - Хаттори виноват, который меня похитил. Он меня избивал.
   Сирикоро сжал костлявые кулаки:
  - Попадется мне этот проходимец - зарежу. Жаль, не зарезал тогда, в рыбацкой деревне. Охрана не дала. Иначе б этот цуриканда до сих пор бы свои кости пересчитывал. Завтра мать отведет тебя к шаману, он изгонит этого камуи обратно в лес.
   Сирикоро беседовал с вновь обретенной дочерью и с зятем, а сам всё тянул сакэ. Да так и уснул, сидя с прямой спиной за столиком.
  - Дух камуи, - подала голос его жена. - Хаттори виноват. Как похитил нашу Турешмат, так Сирикоро и начал пить. Почти каждый вечер. А теперь и подавно, когда в котане нету больше дел.
   Всё это расстроило чету Киёмидзу донельзя. Шима крепко жалел, что помог Турешмат отыскать родных. Лучше б она не знала, в каком положении находятся теперь ее соплеменники!
   Утром мать отвела Турешмат шаману. Шима два часа наблюдал за неспешными танцами старого колдуна. Под конец шаман дал ей выпить какого-то зелья, которое она с трудом удержала в себе.
  - Будут дети, будут! - проскрипел шаман, закатил глаза и втянул и без того впалые щеки.
   С тем и уехали домой.
   Может, помогли протяжные песни шамана, а может, Турешмат восстановилась после хвори, но она забеременела. Радовались супруги недолго, всего три месяца. А потом началось кровотечение, которое так напугало шесть лет назад. А ведь они думали, что всё позади... Теперь Шиме казалось, будто тогдашние страхи были всего лишь испугом по сравнению с тем, что испытывал он сейчас. Нанял повозку, запряженную лошадью, повез жену в больницу. Врач стал настаивать на госпитализации, но Турешмат, всегда послушная, вдруг воспротивилась и попросила Шиму отвезти ее к повитухе. Женщине в таких вопросах виднее, решил тот и подчинился. Повитуха приняла Турешмат и выгнала Шиму взашей.
   Турешмат вернулась сама на рикше, и прямо у порога рухнула перед мужем на колени.
  - Прости, прости, - зарыдала она.
   Не было больше кровотечения, но и ребенка больше не было. Шима растерянно ползал вокруг нее, пытался утешить, а у самого дрожал голос:
  - Ты не виновата, маленькая моя, ты ни в чем не виновата!
  - Сына твоего не сберегла... Прости Шима... - и слезы соленой рекой текли по лицу Турешмат и заливали руки Шимы.
  - Ни в чем ты не виновата, - исступленно повторял Шима, мысленно проклиная Хаттори. - Будут у нас еще дети, и мальчики, и девочки. Такие же красивые, как ты...
   После выкидыша Турешмат стала задыхаться в пустом доме, в котором не звенели детские голоса. Счастье было рядом, такое долгожданное, но оно внезапно ускользнуло. Теперь она особенно остро воспринимала свою бездетность. Не отпускал навязчивый страх, что Шима ее разлюбит.
   Страхи оказались напрасными. Полгода спустя, в декабре, она снова забеременела. И сразу пошла к повитухе.
   Пожилая японка тщательно обшарила нутро Турешмат.
  - Хочешь родить - лежи, пока не разродишься, - велела она.
   Пришлось жить лежа. Турешмат не могла смотреть, как жилье покрывается пылью. Вставала, убиралась. Готовила еду. Шима к тому времени в экспедициях уже не участвовал, преподавал естествознание в школе и гимназии. Стирать он ей запретил. На колодец ходил сам. Использованную воду тоже выносил сам и выплескивал в глубокую канаву под тротуаром.
   Лежать было тяжело. Стоило встать и заняться делами, как живот начинал твердеть, словно пытался вытолкнуть ребенка наружу. И Турешмат укладывалась снова.
   Ребенка она именно "вылежала" и в сентябре благополучно разрешилась мальчиком. Долго супруги ждали этого события - шесть лет. Шима нарек сына Казуки - Радостный Мир.
   
   ...Сакура с сокурсницами вышла из лавки. Девушек полностью захватила предновогодняя суета, они смеялись. Остановились подле магазина, на окне которого увидели большую яркую картинку.
  - Ой, это же боги на корабле! - воскликнула Има. - Смотрите, Бентен с лютней!
   Покровительница искусств Бентен ревниво косилась на девушек - вдруг они играют на лютне лучше ее?
  - А вон Бишамон! Какой красивый, - показала Сакура на воина в доспехах. - На щите надпись...
  - "Верность, долг, честь", - подсказала Санако. - Бог войны.
  - Нет, он не бог войны, он страж, - возразила Има. - А это кто, Дзюродзин или Фуку-року-дзю?
   Два старца сидели на палубе рядышком, словно братья.
  - Который со свитком - бог мудрости, а который с длиннющим лысым черепом - бог долголетия Фуку-року-дзю. А вон и журавль, олень и черепаха, такие маленькие! - засмеялась Сакура.
  - Дзюродзин такой почтенный на вид, даже и не скажешь, что он любит вино и женщин, - сказала со смехом Има. - Бог долголетия приятнее, хоть и такой некрасивый! Ой, а это кто такой смешной на мешке? Дайкоку? А почему он с молотком?
  - И правда, зачем молоток богу плодородия? - удивилась Санако.
  - А это, конечно, Эбису, - показала Има на толстяка с удочкой и с рыбой под мышкой.
   Бог удачи был такой же толстый, как и бог плодородия. Самым забавным казался бог судьбы Хотэй, круглолицый и неряшливый. Монашеская одежда не скрывала круглого живота. В огромном мешке он прятал судьбы человеческие. Бог судьбы беззаботно подмигивал девушкам.
  - Разве можно такому доверить судьбы? - засмеялась Сакура.
  - Тише ты, а то он услышит и самую тяжелую судьбу тебе подарит, - предупредила Има.
   Девушки зашли в магазин и купили по открытке с кораблем, где под малиновым парусом спешили к берегам Японии семь богов, чтобы поспеть к Новому году.
   Двери общежития украшали ветки сосны и местного бамбука. Нужно было добавить и ветви сливы - символ насыщенной жизни, но на Карафуто зимой она не цветет. Девушки тоже украсили комнату ветвями сосны - вечнозеленого дерева, несущего долголетие, и бамбуком, олицетворяющим стойкость. Бамбук здесь растет совсем не такой, как в метрополии, но это никого не смущало.
   Девушки купили рисового теста для моти*, а заодно и для новогоднего украшения. Сакура сделала три лепешки: побольше, поменьше и еще меньше, и уложила пирамидкой друг на друга. Можно было вместо третьей лепешки воткнуть деревянную палочку с наколотым маленьким лимончиком, но лимоны на Карафуто стоят чересчур дорого. Нехитрое сооружение Сакура украсила мелкими сушеными яблочками. Теперь грядущий год принесет здоровье, богатство и счастье, зато злые духи обойдут дом стороной.
   Девушки долго сооружали друг другу пышные прически, а потом нарядились в праздничные узорные кимоно. Хлопчатобумажные, не шелковые, но в гимназиях Тойохары учились в основном дети небогатых семей. Те, кто побогаче, старались отправить своих чад учиться в метрополию.
   В гости пришли парни, и жесты девушек стали плавными и женственными. Новогодний праздник - едва ли не единственный случай, когда парни и девушки могли пообщаться друг с другом, не нарушая приличий. Има вытащила две колоды карт, да не простых, а со стихами. Эти карты придумали семьсот лет назад, отобрав для них лучшие стихи достойнейших поэтов. Има оставила одну колоду у себя, другую положила на стол. И начала читать первое стихотворение:
  - Она не пришла,
  а уж в голосе ветра
  слышится ночь...
   Студенты, едва не стукаясь лбами, искали на столе окончание стиха, ведь на картах второй колоды стихи были написаны не полностью, а только последние строки.
  - Как грустно вторят ему
  крики пролётных гусей! - торжествующе закончила Сакура и отложила нужную карту.
  - Родится в душе
  Ни с чем не сравнимое чувство...
  Осенняя ночь*.
   Снова лихорадочные поиски, руки парней и девушек торопливо скрещивались. Один из гостей потряс картой:
  - На время - ради луны -
  Мне стала жизнь дорога.
  - Неправильно! - заявила Има.
  - Вот! - показал карту другой гость.
  - На скале, озаренной луной,
  Стонущий крик оленя.
   Праздничный стол был очень скромным, но это не испортило настроения. Готовить в общежитии не разрешалось, но суп дзони* девушки приготовили сами, купив для него курицу, рыбку и овощи. Несколько моти тоже пошло на дзони, остальные лепешки намазали джемом, ведь так хочется сладкого!
   В полночь парни и девушки приоткрыли окно и, притихнув, слушали, как бронзовый колокол отбивает сто восемь ударов. Корабль с семью богами прибыл к берегам Японии. Конечно, они не забудут колонию на самом севере! Ох, как же здесь холодно!
   Сто восьмой удар колокола каждому прибавил по году. Сакуре исполнилось семнадцать лет. Ведь японцы в те времена не праздновали дни рожденья, а годы прибавляли в новогоднюю ночь. Родится ребенок накануне - ему тоже будет год.
   Сокурсники выпили вина в честь нового, 1916 года, потом еще и еще. Юноши покинули девичью комнату. Девушки стали укладываться спать, обсуждая парней. Обнаружилось, что Има влюблена в преподавателя естествознания, что вызвало новый взрыв веселья. Сакура смеялась, а сама не призналась, что тоже в него влюблена. Что и говорить, естествознание было самым интересным предметом в гимназии, не считая психологии. Киёмидзу-сан захватывающе рассказывал об острове, юг которого исходил вдоль и поперек. "Наверное, все девчонки в него тайно влюблены", - без ревности подумала Сакура, укладываясь спать. Под подушку она положила открытку с кораблем богов, которые больше не казались ей забавными. Они добрые, только не нужно их обижать. И Хотэй не станет наказывать ее тяжелой судьбой за девичий беззлобный смех. Сакура загадала - выйти замуж в этом году, ведь так хочется!
   Има и Санако тоже сунули открытки под подушки и загадали тайные желания.
   Сакура была счастлива. Все складывалось удачно. Она так мечтала стать учительницей, ведь она, сколько себя помнит, возилась с младшей сестрой, а потом с детьми Шики, которая уже нарожала пятерых - мал мала меньше! Сакуре удалось окончить среднюю школу и поступить в женскую гимназию. Учебу оплачивало государство. Пройдет еще два с половиной года, и она будет работать в школе.
   Снился Сакуре Киёмидзу-сан, и этот сон она никому не расскажет, настолько он был бесстыжим.
 

  Глава 9 ЦЕНА ЛЕГКОМЫСЛИЯ

Общенациональное поэтическое состязание устраивается каждый год в середине января. Это не мешает проводить соревнования и в другое время. В апреле газета "Карафуто нинити симбун" объявила о поэтическом состязании хайку на тему весны. Сакура, Има и Санако отправили в редакцию свои стихотворения и с волнением ждали итогов.
   Через месяц газета опубликовала хайку победителей. Девушки своих стихов не нашли. Огорчились.
  - Все равно хочу пойти на церемонию вручения призов, - сказала Сакура.
  - Мы с Санакой тоже хотим, - подхватила Има. - Здесь написано: "Начало в шестнадцать часов в парке около редакции".
   Перед выходом девушки сделали друг другу замысловатые прически и надели лучшие наряды.
   На церемонию собралось довольно много публики. Редактор произнес речь о великом искусстве хайку, которому насчитывается уже двенадцать веков, и вручил бронзовые статуэтки гордым победителям. Пока шла церемония, Сакура потеряла в толпе подруг.
  - Девушка, вы кого-то ищете? - спросил ее приятный тенор.
   Сакура обернулась и увидела молодого европейца в светлом плаще, наброшенном на деловой костюм.
  - Вы тоже участвовали в состязании?
  - Да, но неудачно, - ответила Сакура.
  - Какой же стих вы написали?
  - Майские дожди
  водопад похоронили -
  залили водой*, - процитировала Сакура, удивляясь собственной смелости.
   Незнакомец рассмеялся:
  - Очень актуально для Карафуто! Правда, наводнения у нас случаются не в мае, а чуть-чуть попозже.
   Сакура не обиделась. Почему-то ей было легко общаться с этим человеком.
  - Как же вас зовут, милая девушка?
  - Хатамото Сакура.
  - Значит, Сакура. Японская вишня! У вас прелестное имя. А я - Качмарек Дариуш.
   Фамилия богатого владельца конезавода была известна на всем Карафуто. Сакура догадалась, что Дариуш - сын конезаводчика. Она перестала улыбаться и вежливо сказала:
  - Мне нужно найти подруг. Они здесь, в парке.
  - Вы хотите меня покинуть? - расстроился Дариуш. - Я так рассчитывал на беседу с вами!
  - О чем вы хотите со мной побеседовать?
  - О чем угодно. Так пойдемте?
   Улыбка молодого поляка завораживала. Сакуре польстило его внимание, к тому же ее разбирало любопытство. Она огляделась в поисках подруг, но они куда-то подевались. Сакура решила пообщаться с Дариушем. Это будет хорошей тренировкой перед предстоящей работой в школе, - решила она. Ведь общаться придется не только с учениками, но и с родителями, а они - люди самые разные.
   Сакура и Дариуш расположились в круглой деревянной беседке. Сначала беседовали об искусстве, потом Дариуш долго и увлекательно рассказывал о Европе, где жил длительное время. Нет, не зря Сакура согласилась на беседу - она так много узнала!
   Вечер уже обратил сумеречный взор на Тойохару, пока еще без особого интереса. Сакура решила, что совсем заболталась с молодым человеком и, пожалуй, нарушила рамки приличия.
  - Мне пора возвращаться, - сказала она.
  - Да, конечно, - согласился Дариуш. - Но я собрался отужинать. Прежде чем покинуть меня, позвольте составить мне общество?
  - Но я...
  - Вы когда-нибудь пробовали европейскую кухню? Догадываюсь, что нет. Ваш отказ сильно меня огорчит.
   Сакуре не хотелось расстраивать своего нового знакомого, и она согласилась.
   На выходе из парка Дариуша ожидал экипаж. Сакура испугалась, но поляк пригласил ее учтивым жестом и помог усесться.
   У дверей ресторана им поклонился большущий толстый человек с широкой раздвоенной бородой. В зале стояли высокие столы и стулья. Все было чуждо и непривычно. Сакура отчаянно трусила, отчего выпрямилась и напустила на себя гордый и неприступный вид. Дариуш помог ей угнездиться на стуле и сделал заказ. И снова стал рассказывать о других странах. Он вел себя с понравившейся девушкой так же, как в Европе.
   Блюда были незнакомые. Сакура не знала, как держать в руках приборы и боялась попасть в неловкое положение. Дариуш понял ее замешательство и попросил официанта принести палочки.
   Нет, невкусно. Кусок мяса был не прожаренным, с кровью. Сакура подцепила палочками лист салата. Дариуш предложил выпить "за знакомство" и разлил по бокалам шампанское. В это время в зал неспешно вошел Хаттори Кичиро. Уселся за столик неподалеку и сделал заказ. А потом подсел к Дариушу. От близости столь известного человека у Сакуры оборвалось сердце. Она поставила на стол бокал с невкусным, резким напитком и потупила взор. Впрочем, торговец не обратил на нее внимания.
  - Как здоровье батюшки? - обратился он к Качмареку.
  - Благодарю, неплохо.
  - Он не передумал?
  - Не передумал. Аукцион состоится.
  - А жаль. Быстроглазый может угодить в плохие руки с тугим кошельком. Напрасно ваш отец отказал мне.
  - Так побейте на аукционе все кошельки, - ответил Дариуш.
   Хаттори блеснул знаменитой обворожительной улыбкой:
  - Быстроглазый того стоит. Завтра навещу ваш конезавод, осмотрю жеребца получше.
  - Смотрите сколько угодно. Такого жеребца, как Быстроглазый, вы во всей Японии не сыщете, - самодовольно сказал поляк. - Лучший образец чистопородного английского скакуна! Не конь - аспид. Характер, впрочем, под стать.
  - К хорошей лошади, как и к красивой женщине, нужен подход, - снова улыбнулся Хаттори.
   Улыбка предназначалась Сакуре. Девушка сидела ни жива ни мертва. Хотелось встать и уйти, но она не знала, будет ли ее уход прилично выглядеть. Хаттори между тем продолжил:
  - Помните мой самурайский меч? Он одинаково хорошо режет гвозди и падающий женский волос.
   При упоминании о мече нос Качмарека заострился, а глаза вспыхнули нехорошим огнем.
  - Предлагаю сыграть в карты, - сказал Хаттори. - Ставлю меч против Быстроглазого.
   Дариуш толчком выдохнул воздух.
  - Жеребец принадлежит моему отцу. Я не могу ставить на кон чужую собственность.
   Хаттори перестал улыбаться и молча пересел за свой столик, где его уже ждал ужин. Бросая косые взгляды на торговца, поляк размышлял о чем-то своем. Сакура чувствовала себя неловко.
  - Дариуш-сан, - негромко окликнула она.
  - Подожди, - ответил поляк, поднялся из-за стола и подсел к Хаттори.
  - Ставлю девушку, которая со мной, - сказал он по-английски, чтобы Сакура не поняла.
  - А зачем мне крестьянская девка? - презрительно буркнул Хаттори.
  - Она не крестьянка. Она умна и образованна. Посмотри, как она свежа и красива.
  - Я таких образованных видел больше, чем воробьев нестреляных. Неужели ты всерьез полагаешь, что я поставлю против девки меч самурая?
   Похоже, вожделенный меч был совершенно недосягаемым. Однако Дариуш, уязвленный историей с жеребцом, уже не мог остановиться.
  - А что бы ты поставил против нее?
   Хаттори усмехнулся. Это ками озорства подначил его подсесть к юноше с предложением сыграть в карты - уж очень хотелось получить породистого жеребца, знаменитого красотой и статью. Знать бы заранее, что именно в этом вопросе сын конезаводчика ничего не решает! А ведь отец доверяет ему торговлю другими лошадьми! Однако портить отношения с членами семьи Качмарека Амадеуша не стоило. Поэтому он позволит юноше хотя бы наполовину сохранить достоинство.
  - Сто иен. Согласен?
  - Пятьсот.
  - Пятьсот так пятьсот, - равнодушно принял Хаттори.
   Дариуш и вернулся на свое место. Чрезвычайно возбужденный, он беспокойно вертелся на стуле и тряс ногой.
  - Что случилось? - спросила Сакура.
  - Все в порядке. Выпьем?
   Сакура ни слова не поняла из разговора Хаттори и Качмарека, но происходящее ей не нравилось. Когда мужчины беседовали, их лица казались ей зловещими.
  - Дариуш, уже поздно. Мне пора возвращаться, - просительно сказала она.
  - Не торопись. Ты нужна как свидетель. Я поставил Быстроглазого против меча Хаттори. Ты поедешь к нему со мной и проследишь за игрой.
  - Это необходимо?
  - Это совершенно необходимо.
   Сакура смирилась. Когда Хаттори закончил трапезу, все трое покинули ресторан и сели в экипаж поляка.
   Дом торговца поразил Сакуру размерами и непривычной обстановкой, не характерной для японского жилища. На стене в холле она увидела одну из картин Хиросигэ "Пятьдесят три станции Токайдо", девушка узнала ее по снимку в газете. Хозяин пригласил гостей в одну из комнат на втором этаже, где все расселись на ковер за низким столиком. Дариуш бросал жадные взгляды на меч в ножнах, висящий на стене. Хаттори вынес новую колоду, которую распаковал недоверчивый поляк. Дариуш нервничал, словно судьбу свою проигрывал. Сакура, не зная истинной подоплеки дела, приняла его сторону и сильно беспокоилась за исход игры.
   Торговец выиграл.
  - Ты жульничал! - заявил обозленный Качмарек.
  - Я? Иногда я жульничаю, но не в карточной игре, - невозмутимо ответил Хаттори.
   Дариуш вскочил.
  - Требую переиграть партию! - заявил он.
  - Игра окончена. Вы свободны.
  - Нет, игра не окончена. Раскладывай карты заново! - приказал Дариуш и вытащил револьвер.
   Хаттори в мгновение ока переместился к стене и выдернул меч из ножен. Лезвие с замысловатым узором хищно отливало при свечах. Сакура насмерть перепугалась и со стоном выскочила из комнаты.
  - Он быстрее пули, - ласково сообщил потомок доблестных самураев. - Прежде, чем пуля настигнет меня, твоя голова закатится под стол.
   По глазам Хаттори понял, что поляк сейчас выстрелит, и неуловимым движением меча выдернул револьвер из рук Дариуша.
  - Будьте любезны, покиньте мой дом, - ровным голосом сказал Хаттори.
   Дариуш был поражен. Чертыхнувшись по-польски, он прошел мимо Сакуры и на негнущихся ногах стал спускаться по лестнице. Девушка шагнула следом, но была остановлена рукой Хаттори:
  - Ты куда?
  - С ним. Мне нужно вернуться в общежитие.
   Хаттори смотрел на нее с неподдельным интересом. Неужели она и в самом деле не знала, на что они играют? Образованная девушка явно вышла из крестьянской среды и вряд ли обладала способностью к актерской игре такого уровня.
  - Ты в курсе, что именно стояло на кону? - поинтересовался он.
  - Да, конечно. Жеребец и меч.
   Хаттори расхохотался.
  - Что ты ей наплел, Качмарек-сан? - крикнул он вниз.
   Поляк, который в это время натягивал узкие лакированные туфли, не соизволил ответить.
  - Он проиграл тебя, наивная девушка. Кстати, знаешь, во сколько он тебя оценил?
  - Но я... Ах!
   Сакура отшатнулась от торговца и побежала вниз. Хаттори грубо перехватил ее за локоть:
  - Юноша уже ушел. Похоже, он тебя бросил.
  - Пожалуйста, отпустите меня, - взмолилась испуганная Сакура и заплакала.
  - Любопытно... - проговорил Хаттори и разжал пальцы. - И что же мне с тобой делать? Выходит, этот негодяй остался должен пятьсот иен? Может, освободишь его от этой обузы?
   Сакура ровным счетом ничего не поняла. Хаттори прислушался к шуму внизу.
  - Эй, кто там? - крикнул он. - Ты, никак, вернулся, Качмарек-сан?
  - Ты будешь меня встречать или нет? - раздался снизу женский голос.
  - О, Киоко! Ты, как обычно, вовремя, - промолвил Хаттори и двинулся вниз по лестнице.
   Сакура, ничего не понимая, несмело спустилась за ним и увидела в холле красивую женщину с царственной осанкой.
   Женщина увидела Сакуру и весело рассмеялась.
  - Извини дорогой, что приехала так неожиданно, - едко сказала она. - Что делает в моем доме ойран*?
   Сакура огляделась, но никаких проституток не увидела.
  - Она уже уходит, - невозмутимо ответил Хаттори. - У меня были гости. Тот самый молодой человек, с которым ты наверняка столкнулась на улице, и эта прелестная девушка. Молодые поссорились между собой, юноша бросил ее и уехал один.
  - Да? - слегка удивилась Киоко и подняла бровь. - А я уж думала, не уехать ли мне обратно на Кюсю. Ты кто, дорогая? - обратилась она к гостье.
  - Я?.. Не знаю... - жалобно пролепетала Сакура. Она была так напугана, что почти не могла говорить. Она проворно пятилась к выходу и непрерывно кланялась хозяевам. Киоко всплеснула руками. Больше Сакура ничего не видела, потому что выскочила на улицу.
   Уже совсем стемнело. При свете фонарей мимо нее прошествовали носильщики с хозяйскими чемоданами. Только сейчас Сакура сообразила, что забыла ботинки и авасэ*. "Что же делать?" - ломала она голову, переминаясь на дорожке с ноги на ногу. Возвращаться за вещами не хотелось, идти через весь город босиком тоже. В рукаве авасэ остались деньги, но Сакура все же выбрала второе и выскользнула за ограду на улицу.
   Идти босиком было мучительно. Крестьянская девчонка в июле и августе ходила по двору разутой, но лето было слишком давно, стопы в обуви стали нежными. Сакура быстро изранила ноги. Неприятней всего были взгляды редких прохожих. Исподволь подкрался страх и ухватил за живот ледяной лапой, ведь рядом никого не было, кто мог бы ее защитить!
   А потом она увидела... Киёмизду Шиму. Рядом с ним шла высокая женщина. Нэниэки* скрывал ее фигуру, но Сакура наметанным глазом сразу определила, что под халатом на спине прячется ребенок. Первым порывом было куда-нибудь спрятаться, но преподаватель ее уже увидел.
  - Хатамото-сан, - окликнул он Сакуру менторским тоном. - Почему ты одна и так поздно?
  - Она босиком и совсем не одета, - заметила женщина, и в голосе скользнула тревога.
  - Это моя ученица, - сказал преподаватель жене.
   Супруги подошли к ней. Сакура слышала, как посапывает спящий ребенок за спиной женщины.
  - Где твоя обувь?- строго спросил Киёмидзу-сан.
  - Ничего страшного, - ответила Сакура. - Я иду в общежитие.
  - Что случилось? - спросила женщина. В ее голосе слышалось участие, и Сакура поняла, что эти люди ей помогут.
  - Ах... Киёмидзу-сан, простите, пожалуйста, - дрожащим голосом произнесла Сакура.
  - Что бы ни произошло, ее надо отвести домой, - сказала женщина.
  - Я поймаю рикшу, - ответил преподаватель и ушел.
  - Меня зовут Касуми. Я жена Киёмидзу-сан. А теперь расскажи, что случилось.
   Сакура заплакала и рассказала, в какую историю она попала.
  - Опять Хаттори! - с досадой произнесла Касуми-Турешмат. - Богач, что пепельница: чем полнее, тем грязнее.** Что ж, ты дешево отделалась. Пройти босиком по улице - самая малая плата за твое приключение. А вот и Киёмидзу-сан.
   Преподаватель спрыгнул с повозки и помог Сакуре взобраться на сиденье.
  - Я так виновата, - плакала девушка. - Теперь все будут знать о моем позоре! Меня отчислят из гимназии за недостойное поведение!
  - Если никому не расскажешь - никто и не узнает, - ответила Турешмат.
  - Пожалуйста, никому не рассказывайте, - просила Сакура. - Спасибо! Простите меня, пожалуйста...
   Има и Санако еще не ложились, ждали Сакуру. Встретили ее с возгласами, с расспросами. Сакура ничего не ответила и спряталась от них под одеяло. Там, наедине с собой, она обдумывала случившееся и делала выводы.
   Это всё Хотэй. Он предупредил девушку, чтобы впредь была осмотрительней, иначе можно сломать судьбу одним неосторожным шагом. И чтобы не смеялась над богом судьбы, пусть даже беззлобно. Сегодняшний урок - его подарок на будущее.

0

6

  Глава 10 ЛЕГКАЯ СУДЬБА

  Весенние каникулы короткие, всего две недели, с 25 марта по 6 апреля. Весной 1917 года Сакура окончила второй год обучения и приехала домой на отдых. Родные радовались ее приезду, особенно дети. Пятнадцатилетняя Сидзука так и терлась вокруг старшей сестры, которая, казалось, знает всё, особенно о красоте и о любви. Сидзука мечтала стать медсестрой, но провалила вступительные экзамены в гимназию. Наплакавшись, решила на будущий год поступать снова, предварительно подготовившись, как следует.
   В гости пожаловал Рафу с женой Рицуко и сыном. Акио, седьмой сын Накано, только что вернулся из армии. Вечером родители отправили Акио и Сакуру за стадом коров. Только тогда молодые сообразили, что гости затеялись неспроста. Сакура ловко завернула стадо с луга на дорогу, без тени смущения используя Акио как заграждение, чтобы коровы не разбрелись в разные стороны. Рыбацкий сын, старше ее на два года, бестолково топтался в пыли и недоумевал, как может такая красивая, миниатюрная, ловкая девушка стать его женой? Пока он учился стрелять на ходу, бегая по пересеченной местности, она получала образование. Нет, откажет она... Такой красавице нечего делать в рыбацком поселке.
   Когда они вернулись, сват уже сидел на почетном месте около токонома. Вот тогда-то Сакура и смутилась. Ни на кого не глядя, скользнула за фусуму, чтобы привести себя в порядок. Надо же, догадались - отправить ее с будущим женихом загонять коров! Теперь она вся пыльная. То, что он такой же пыльный, в расчет не принималось. Не все ли равно, пыльный или нет этот кроткий приятный парень? Вот-вот сбудется ее заветное желание, но как же тогда учеба?
   Сват улаживал дела с профессиональным изяществом. К тому же и та, и другая сторона стремились к согласию. Решили сыграть свадьбу летом, во время длинных каникул, а потом дать Сакуре закончить училище, ведь останется всего один год учебы, даже меньше.
  - Я совсем не против, чтобы моя жена учила в школе детей, - сказал Акио, не сводя с невесты ласкового взгляда. - Я даже гордиться буду...
   Ох, зависть девичья, остры твои тонкие, длинные зубы! Сидзука тишком от всех плакала в огороде злыми слезами. Сакура старше, ей и замуж выйти надо раньше. Но Сидзуке самой уже пятнадцать!
   Хироко заметила долгое отсутствие младшей дочери и послала внуков отыскать ее. В конце марта прятаться в огороде негде: он еще покрыт просевшим снегом, из-под которого торчат голые кусты смородины. Идти домой Сидзука не захотела, поэтому Хироко, рассердившись, отправилась за ней сама. Оглядев зареванную дочь, она съязвила:
  - Ты ведешь себя так, будто это тебя выдают замуж, а не сестру. Пошли домой, хватит капризничать. Что подумают гости?
   Сидзука хлюпала носом и упрямилась.
  - И нечего так на меня смотреть, - продолжала мать. - Кто на родителей косится, тот в камбалу превратится.** Подумай, в каком свете ты выставишь себя перед накодо*! Как он будет тебя сватать, когда настанет твой черед?
   Ее слова возымели действие. Сидзука утерла слезы рукавом и пошла домой, стыдливо прячась за мамину спину.
   Сакура, как бы ни была занята своим счастьем, заметила отчуждение Сидзуки. Когда все улеглись спать, она подобралась ближе к сестре и зашептала:
  - Сидзука, ты же хочешь учиться на медсестру!
   Та не отвечала, обиженная.
  - Почему ты молчишь? Если тебя сосватают в этом году, ты никуда не поступишь.
   Сакура была права. Сидзука шмыгнула носом.
  - И если на следующий год сосватают и ты согласишься, тоже не поступишь. Надо выбрать, что ты хочешь сильнее.
  - Но ты вон - и замуж, и учишься!
  - Я уже два года отучилась! Остался всего один. Даже если я забеременею сразу после свадьбы, все равно успею закончить. Не сердись на меня, имото*, мне уже восемнадцать. Совсем старенькая!
  - А у меня целый год пропадет! Я еще старше буду!
  - Зачем загадывать-то? Когда говорят о будущем, на чердаке мыши смеются.** На следующий год поступишь. А если сосватают, можно договориться, чтобы подождали. А я, между прочим, тоже год потеряла, в 1906-м, когда мы переехали на Карафуто.
  - Легко тебе говорить, а сама и замуж, и учишься, - повторила Сидзука, но уже без обиды, а жалобно.
   Сакура в темноте гладила ее по голове.
  - Тихо, весь дом перебудите! - шикнула мама сердито.
   
   Накано продолжали родниться с Хатамото. Осенью 1918 года вернулся из армии последний сын рыбака, Нибори. После Нового года Рафу с сыном приехал в гости к Кеитаро. Едва завидев на пороге Нибори, Сидзука все поняла и забилась за фусумой в угол. Капризничать в прошлом году и портить настроение сестре и матери было просто. Вот мечта и сбылась, но что теперь делать? Сидзука собиралась весной поступать в гимназию на медицинский факультет. Может, просить подождать? Но ей уже шестнадцать, куда еще ждать-то? Подружки все уже замужем - в прошлом году отыграли свадьбы, как сговорились. Беременные ходят, одна она осталась, "лавка с товаром". У Сакуры живот уже видно! Но если она, Сидзука, поступит как все, не видать ей образования и работы в больнице, а ей так хочется стать медсестрой! Она бы важно ходила в белом халате, всё бы знала и лечила бы послушных пациентов. Ее бы все уважали, как Сакуру. Девица на выданье мучилась неразрешимыми вопросами
   Мать бесцеремонно, как куклу, вытащила ее из угла и стала больно расчесывать. Невольно брызнули слезы. Как Сакура не плакала, когда мама делала ей прически? Неужели ей было не больно?
  - Ты меня не любишь, мама, - закапризничала Сидзука, за что получила чувствительный удар расческой по голове.
   Вышла на смотрины, мельком глянула на жениха - ох, до чего же хорош! - и, упав на колени, склонилась, позволив гостям разглядеть роскошный бант-оби на спине.
   Как, ну как отказать такому парню?
   Нибори, однако, выглядел несколько отрешенным. "От счастья, наверное", - решила Сидзука, усаживаясь, куда указал накодо.
   Отцы между собой уже все решили. Кеитаро вполне устраивало, что все три дочери станут невестками Накодо. Он обязан Рафу до конца дней своих. Мнение молодых спросили для порядка. Нибори, который за все время не проронил ни слова, молча кивнул. Сидзука, в свою очередь, сказала:
  - Согласна. Но я хочу учиться в гимназии на медицинскую сестру.
   Заявление вызвало некоторое оживление, но накодо сделал примиряющий жест обеими руками: всё, мол, в порядке.
   Скандал разразился на следующий день сразу после проводов гостей, как только паровоз тронул с места два пассажирских вагона. Сидзука рыдала прямо на морозе.
  - Мама, но ведь мы могли попросить их подождать, пока я отучусь два года, как Сакура!
  - Зачем Накано заставлять ждать так долго? - отвечала Хироко. - Если бы ты поступила в прошлом году, мы бы попросили подождать. Но два года, потом еще один... А если ты снова не поступишь?
  - Поступлю!
  - Постой, ты же в прошлом году плакала, что не ты выходишь замуж, а Сакура!
  - Ну и что? Не помню я!
   Кеитаро надоело слушать женские распри.
  - Никаких гимназий! - отрезал он. - Все медсестры становятся ойран! Не позволю!
  - Отец, это неправда! - расширила глаза Сидзука, от изумления переставшая плакать.
  - Что неправда? То, что отец тебе говорит - неправда? Больше никакой учебы! Пойдешь замуж за Нибори. Всё!
  - Но отец... - пролепетала испуганно Сидзука, внезапно поняв, что нет теперь никакого выбора. - Но как же... А если на учителя?
  - Всё! - сердито повторил отец. - Больше никаких разговоров.
   Летом 1919 года третья дочь Хатамото Кеитаро вышла замуж за сына Накано. Церемонию провели очень скромно, как, впрочем, и свадьбу Акио и Сакуры в прошлом году.
   
   В 1917 году пресса сообщила о том, что Парламент Японии после долгих дискуссий принял закон о пятилетнем плане строительства железной дороги на Карафуто. В ноябре рассказала читателям о государственном перевороте в России.
   В 1918 году издания острова извещали, что территория губернаторства отныне разделена на семь ситё.
   Однако газеты на Карафуто освещали не все события, которые происходили в метрополии. В губернаторстве не выпускалось ни одного коммунистического издания, иначе жители Карафуто знали бы подробности рисовых бунтов, прокатившихся по стране в августе-сентябре 1918 года. Бунт вырвался из небольшого рыбацкого поселка и охватил города и деревни, шахты и рудники. Голодные толпы требовали у правительства уменьшить экспорт риса и снизить на него внутренние цены. Понеся серьезные потери, участники бунтов добились снижения цен на рис.
   Зная о бунтах на уровне слухов, полуголодное население Карафуто чутко реагировало на изменения "рисовых" цен - урчанием в пустых желудках. В 1919 году, когда цены понизились, стало чуть легче.
   Но нищета по-прежнему оставалась беспросветной. И Хатамото, и Накано трудились с раннего утра до позднего вечера, чтобы вырастить детей и не жить совсем уж впроголодь.
   Молодоженам в Сакаэхама дали отдохнуть всего день, а потом началась работа. Вдоль берега простирались вдаль ровные ряды сушилок - целые поля. На сушилках висела засоленная рыба. Вместе со свекровью Рицуко, шестью ее невестками и другими женщинами поселка Сидзука с утра до вечера шкерила рыбу, развешивала на просушку морскую капусту*. Рыбу солили в емкостях - прямоугольных бетонированных ямах в земле, разделенных перегородками. Сакуру с недавних пор оставляли дома на хозяйстве, потому что до родов оставалась пара месяцев. Заодно и за детьми присмотрит. Рыбаки Сакаэхама возвращались с моря, черпая воду бортами тяжело груженых фуно. И снова работа, работа, работа.
   Готовую к отправке рыбу и морскую капусту упаковывали в картонные коробки и сносили в склады готовой продукции - кирпичные строения с деревянными крышами. Чиновники из конторы неподалеку, все на одно лицо, считали коробки, ставили на них метки и записывали в журналы. Потом продукцию грузили на подводы, запряженные крепкими лошадками, и отвозили на железнодорожную станцию Сирахама к приходу поезда из Тойохары. Рыбаки зарабатывали несколько иен в месяц. Море - богатое и щедрое - платило труженикам сторицей, но тем доставались только крохи.
   Сидзука привыкла к труду в огороде и в поле. И все же, сообразив, что тяжелый, однообразный труд, согнувший и мать, и свекровь, ждет ее всю жизнь, она с новой силой стала мечтать о гимназии.
   Однако скоро мечты оттеснила другая проблема. Сидзуке казалось, что муж с ней холоден. Сначала она приняла это, как должное. Супругам отстроили отдельный дом, как и остальным женившимся братьям Накано. С родителями жил только самый старший с семьей. Там всегда было шумно: Рафу с Рицуко, старший сын Раидон с женой Нами, пятеро детей и старые-престарые дедушка с бабушкой, которые вовсе не шумели, а сидели себе на одном месте и наблюдали за домочадцами напряженным взглядом. В гостях у этой шумной, беспокойной семьи Сидзука завистливо наблюдала за другими супружескими парами. Акио казался ей безропотным теленком, не стоящим внимания, но зато как он топчется вокруг Сакуры! А как нежно поглядывает Раидон на свою Нами - крупную, некрасивую, старую женщину! А уж сами Рафу и Рицуко умели разговаривать друг с другом одними взглядами. Сидзука стала чувствовать себя совсем несчастной. По ночам жарко обнимала Нибори, он отвечал, был нежен и горяч, но по-прежнему оставался чужим.
   Работа на сортировке, засолке и сушке рыбы сменилась варкой тука - рыбного удобрения. Тук варили сезонные рабочие, но во время лососевого хода нагрузка увеличивалась, и тогда нанимались женщины рыбацкого поселка. Их согласия не требовалось. Чиновники заходили в дома и записывали в книги тех, кто будет работать на туке.
   Удобрение варили далеко от поселка. Каждое утро приходилось идти туда пешком. Торжественно всходило солнце, добела умытое водой Охотского моря. На берегу располагалось множество огромных котлов. На тук в основном шел лосось. Мужчины и женщины закладывали рыбу в котлы, под которыми разводили костры. Рыба всё варилась и варилась, котлы исходили паром, а Сидзука, которая выросла на свежем воздухе, не могла привыкнуть к зловонию, отравившему всю округу. На побережье стояли бараки из камыша и соломы, здесь же располагались лавки и мастерские. С берега протянулись деревянные причалы, а в море качались мелкие суденышки, раскинувшие сети.
   Когда месиво в котлах превращалось в жижу, не менее отвратительную, чем запах, ее отжимали в полотнищах, просушивали на рогожах и упаковывали в мешки. Чиновники их пересчитывали, ставили клейма и заносили цифры в большие книги. Упакованный тук рабочие складывали в деревянные сараи. Через каждые день-два подходили транспортные суда, казавшиеся Сидзуке чудовищными, отправляли на берег шлюпки. Мешки приходилось грузить наравне с мужчинами. И так - каждый день.
   Сидзука ненавидела эту работу. Вот оно, семейное счастье!
   
   В сентябре старики Накано, которые побывали на свадьбах всех своих внуков, решили, что больше никаких долгов за ними не числится. Первой умела бабушка. Спустя две недели упокоился и дед.
   Если для церемонии бракосочетания обращаются к синтоистскому священнику, то хоронят согласно буддийским обрядам.
   На исходе второго дня семья Накано принимала соседей, которые пришли выразить соболезнования. Буддийский священник на одной ноте читал сутру, а главный распорядитель похорон курил ладан. Именно тогда Сидзука перехватила долгий взгляд мужа. Увы, Нибори смотрел не на нее, а на Сакуру. Не поверив в собственные домыслы, Сидзука внимательно оглядела сестру при скудном освещении. Сакура, казалось, ничего не замечала. Чтобы уравновесить большой живот, она чуть-чуть отклонилась назад. "Глупости. Она же скоро родит!" - подумала Сидзука и снова поглядела на мужа. Нибори по-прежнему смотрел на Сакуру, и взгляд у него был такой...
   У Сидзуки отнялись ноги. Воздух, насыщенный запахом ладана, внезапно стал тяжелым и душным. Хорошо, что на нее в это время никто не смотрел. Нибори тоже не смотрел, занятый созерцанием Сакуры. "Может, она и забеременела от него? - полезли в голову непрошеные мысли. - Хотя нет, он же в армии был". Всё отодвинулось в сторону: и мечты, и тоска по родному дому, и грустные размышления о будущем. Остался только тяжелый, засасывающий взгляд мужа, направленный на чужую жену, родную сестру Сидзуки.
   В день похорон дом не мог вместить всех, поэтому гроб с покойным увезли в буддийский храм. Там собрались все родственники и соседи. Гроб установили на похоронный алтарь, сложенный из поминальных дощечек и убранный цветами, и накрыли крышкой. Сидзука не слушала ни сутру, ни хвалебных речей. Все ее внимание было поглощено поведением мужа. Нибори, одетый в траурное черное хаори* и плиссированную юбку, изредка бросал осторожные взгляды в сторону Сакуры. Нет, Сидзука не ошиблась! День стал черным, словно ящик с углем.
   Сакура, красивая даже в траурном кимоно без узоров, на взгляды Нибори не обращала внимания.
   После службы крышку сняли. Каждый подошел попрощаться с покойным. Сидзука вгляделась в строгое лицо дедушки и усовестилась, что на похоронах была занята только собой. Мысленно просила у него прощения и постаралась выбросить из головы неприятности хотя бы до конца похорон.
   В гроб положили цветы с алтаря и вещи дедушки, потом накрыли крышкой. Каждый подошел, чтобы забить гвоздь большим камнем. Некоторым из братьев, и Нибори тоже, удалось забить гвоздь с двух ударов - значит, их ждет успех. Сидзуку передернуло. "Любопытно, какой успех ждет моего мужа?" - подумала она и покосилась на Сакуру. И наткнулась на ее тревожный взгляд.
   Из храма гроб увезли на повозке в крематорий.
   После похорон сельчане потянулись к морю. Работать, работать, работать...
   Поздно вечером, накрывая на стол, Сидзука искоса поглядывала на мужа - чужого, незнакомого человека. Даже не ревность - тоска вытягивала душу. Домой хотелось настолько сильно, что Сидзука готова была идти туда пешком, прямо сейчас, невзирая на усталость и тьму на улице. Нибори, как обычно, молчал, будто отгородился от нее фусумой.
   Внезапно пришла Сакура, одна, без мужа. Сидзука не хотела на нее смотреть, но в дом пригласила.
  - Что же без Акио? - спросил Нибори, поднимаясь навстречу гостье.
  - Хочу повидаться с сестрой, - сказала Сакура, отдуваясь. Нибори не захотел слушать женские разговоры и ушел на улицу.
  - Я все вижу. Почему ты ко мне не пришла? - спросила Сакура, осторожно опускаясь на татами.
  - Я еще и виноватая? - разозлилась Сидзука, усаживаясь рядом. - Почему я должна к тебе идти?
  - Потому что мне тяжело ходить, разве не видишь? А нам нужно поговорить.
  - Нам не о чем разговаривать.
  - Ты так думаешь? Я вижу, как ты мучаешься. Но я не виновата, честное слово! Мне это неприятно. Мне сейчас совсем не об этом надо думать... Сидзука, ты сама видишь, как я держу себя с ним. Единственно, чем я могу тебе помочь - как можно меньше попадаться ему на глаза.
  - Конечно, ты такая красивая, умная, образованная, ты - учительница, а я...
   Сидзука расплакалась злыми слезами.
  - Муж тебя любит, и ты счастлива! А меня не любит! Никто меня не любит, даже мама. Я и нужна, только чтобы варить этот вонючий тук!
  - Как же не любит? А я? И мама тебя тоже любит.
  - А отец? Он запретил мне учиться!
  - Он хочет, чтобы ты была счастлива.
  - Ну и досталось мне счастье - с малую раковину**! Нибори почему-то любит тебя, а не меня! Что же мне делать? Что делать?
   Сидзука плакала и раскачивалась от безысходности.
  - Не знаю. Я сама боюсь, что это заметит кто-нибудь. Людская молва что сукновал: всё сваляет**. Наверное, надо, чтобы Нибори образумил отец. Поговори с Рицуко-сан, а она поговорит с Рафу-сан.
  - Думаешь, это поможет?
  - Наверное, больше ты ничего не сможешь сделать, милая Сидзу-тян*...
   Сестры помирились. Нибори в тот вечер так и остался отчужденным, и Сидзука ночью тихонько плакала.
   Утром, потроша для засолки рыбу, Сидзука попыталась поговорить со сверковью.
  - Странные вещи ты говоришь, дочь, - ответила Рицуко. - Значит, ты сама что-то неправильно делаешь, раз мой сын тебя не любит.
   Слова свекрови прожгли до самых пяток. Сидзука сказала, что скоро придет, а сама ушла в дом, где не сложилось супружеское счастье, увязала свои пожитки в платок фуросики* и отправилась пешком в Отиай.
   Чтобы не истереть в дороге соломенные дзори*, она сняла их и несла в руке. Ноги шли сами, а мысли всё вертелись вокруг неудавшейся, поломанной жизни. Она не рассчитывала на теплый прием дома и сильно опасалась, что отец отвезет ее назад. Возвращаться по доброй воле она не собиралась. Что ее ждет в Сакаэхаме? Работа с утра до ночи, холодный дом и постылое ложе рядом с мужем, который любит другую? И дети - целая куча, как у Шики, которых Сидзука больше не хотела.
   Хвойные деревья недалеко от дороги стояли голые. Лес почему-то гибнул. Дорога с серыми, оголившимися лиственницами на обочинах казалась зловещей. Сидзука, занятая собственной душевной болью, тем не менее, ужасалась, оглядываясь вокруг. "Откуда эта напасть? - удивлялась она. - Ведь месяц назад еще не было! Нет, было, но совсем чуть-чуть! Вот и со мной то же самое - сухая, никому не нужная палка. Не нужна я мужу, не нужна и родителям. Никому!"
   В Отиай пришла после полудня. Родители и Монтаро работали в поле, Шика хозяйничала в окружении детей. Она удивилась возвращению сестры. Слезы у Сидзуки потекли рекой. Сестры поговорили. Шика пожалела ее, но сказала, что придется вернуться. Не жить же всю жизнь в позоре!
   Раньше, чем вернулись родители, приехал на подводе Нибори. Встретила его Шика, Сидзука встречать не вышла.
   Виноватый, как нашкодивший кот, он так и вился вокруг мрачной жены.
  - Удивился - как ты можешь уйти? - пришел домой, а там пусто-пусто. И холодно, будто зимой, когда стобу погаснет. И тогда я всё понял, Сидзука!
  - Что? Что понял-то? - подняла она глаза, оттаивая.
  - Ну, как тебе было. Когда приходишь домой, а там вот так... Отец меня выпороть грозился, злющий был!
   Рафу-сан был суровый, неулыбчивый, говорил коротко и отрывисто, и Сидзуке не хотелось, чтобы Нибори попал ему под горячую руку.
  - Знаешь, что он сказал? - продолжал Нибори.
  - Что? - шептала Сидзука, чувствуя, как близко счастье, еще минуту назад недостигаемое.
  - Что я еще и Сакуру позорю. А тебя сначала мама потеряла. Ты сказала, что скоро придешь, а сама исчезла. Не злись, миленькая моя. Если жена злая, это все равно как шестьдесят лет неурожай.**
   Шика оттаскивала младшего сынишку от фусумы, которую тот успел продырявить пальцем, и прятала улыбку.
   Супруги вышли из дома. Вечернее небо подернулось розово-серыми полосами. Нибори сжал горячей ладонью натруженные пальцы жены. Они стояли рядышком и смотрели на сопки, чернеющие на западе. Над лесом летели три уточки, торопливо махали короткими крыльями. Стояла тишина; дневные птички угомонились, ночные обитатели не торопились начинать тайную жизнь.
   Нибори и Сидзука уехали из Отиай рано утром, когда солнце только-только выслало на разведку самые непоседливые лучи. Кеитаро, провожая детей, напутствовал их:
  - Берегите, что есть. Цените друг у друга достоинства, а туда, где недостатки - не лезьте.
   Пока возвращались, молодые ничего вокруг не замечали. И все же Сидзука надеялась, что Сакура и правда будет как можно реже попадаться на глаза Нибори...
   А в глубине леса исподволь шла разрушительная работа: трудились гусеницы сибирского шелкопряда. Объедали хвою, захватывали дерево за деревом - лиственницу, ель, пихту. И работа эта только началась.
 

  Глава 11 ЧЕРНЫЕ МОЛНИИ В ГЛАЗАХ

Киёмидзу Шиме в 1918-1919 годах снова пришлось участвовать в экспедициях, теперь уже на Северном Сахалине. Правительство Колчака, властвовавшее в то время на севере острова, не препятствовало разведке угольных залежей японскими геологами и инженерами. В 1919 году экспедиция, отправленная акулой бизнеса фирмой "Мицубиси", вела съемки и исследования по заявкам товарищества "Иван Стахеев". Возглавлял ее сам вице-директор Геологического комитета Японии Кобаяси Гиитиро. Уголь нашли высокосортный, который годится для производства стали. Японцы пытались добиться исключительных прав на разработку сахалинских копей, однако правительство Колчака каждый раз отвечало отказом. Адмирал Колчак испытывал к Японии откровенную антипатию, предпочитая поддерживать связи с ее соперницей Америкой. Колчаковская администрация провозгласила принцип "открытых дверей" - свободной конкуренции между капиталами разных стран, и не допустила японского экономического господства в русской части острова.
   21 апреля 1920 года Япония захватила север Сахалина, бывший к тому времени советским. Японское правительство не скупилось на затраты, чтобы исследовать захваченную территорию. Главная цель - нефть, которую не удалось найти на юге. Оккупация началась с введения военно-гражданского управления. Русские законы перестали действовать. Все населенные пункты и даже улицы получили новые названия. Коммунистические издания были немедленно запрещены. Почтовая связь с материком прервалась. Японские дельцы оттеснили русских промышленников. 30 августа военно-административное управление запретило начинать добычу угля, если рудник к моменту оккупации не работал. 14 сентября оно ввело ограничения на вывоз угля с Сахалина. Эти мероприятия ущемили права русских угледобытчиков.
   Русские предприятия были вынуждены продавать имущество японским фирмам. Разумеется, за бесценок.
   По сравнению с этими событиями первая всенародная перепись населения, прошедшая в Японии в 1920 году, несколько поблекла.
   
   Отец вернулся из экспедиции только в конце октября, поздно вечером. Пятилетний Казуки мгновенно проснулся, торопливо отодвинул фусуму и повис на крепкой отцовской шее.
  - Шима, - шептала мама, склонившаяся в глубоком поклоне. Выпрямившись, она сразу поставила обеденный столик. Отец пах костром, но даже дым не смог перебить его собственный, родной, такой вкусный запах. Отросшая в экспедиции бородка делала отца немного чужим, но Казуки уже узнал его, уткнувшись носом ему за воротник.
   Мама поставила варить рис на хибати с тлеющими древесными угольками.
  - Папа, папа, что ты мне привез? - спрашивал Казуки и нетерпеливо подпрыгивал на месте. Отец вручил ему большую клейкую кедровую шишку, обнял сына еще раз и отправил спать. Казуки послушно задвинул фусуму и забрался под одеяло к младшему брату. Ибура даже не шевельнулся, так сладко ему спалось.
   Сон пропал. За бумажной стенкой отчетливо слышались приглушенные голоса родителей. Сначала папа и мама шептались совсем тихо, и Казуки по шороху догадался, что они обнимаются. Потом мама занялась ужином и спросила:
  - Что там, на севере?
   Отец помолчал, прежде чем ответить:
  - Глушь. Леса живые стоят, поначалу непривычно было. Сибирский шелкопряд туда не добрался. Наверное, потому что зимой там очень холодно.
  - А что в селеньях?
  - Цивилизации там меньше, чем у нас. Дороги плохие, в дождь не проедешь. Дома бревенчатые, но есть и кирпичные. Церкви в каждом селении. Высокие, красивые. Магазинов мало, на всех японские вывески, и на конторах тоже. Мастерских вообще не увидел, только те, что уже японцы открыли. Фотоателье - одно-единственное, в одном большом селении, в Александровске! Думал, что тоже только открыли, а оказалось, оно раньше принадлежало русским, но теперь владелец - японец.
  - Но Александровск - это город!
  - Да, город, а на вид - большое село.
  - Русских видел?
  - Видел, но мельком, - с неохотой проговорил отец. - Наш отряд заходил несколько раз в сёла, чтобы продуктов закупить. Русские на улицы не высовываются, сидят по домам. Даже в огородах их не видно было. Все у них позарастало там.
  - Почему?
   Отец, кажется, усмехнулся.
  - Ты знаешь, Турешмат, наши их не трогают, но на улицах полно военных и полицейских. Может, потому русские и сидят дома, никуда не ходят. Без специального пропуска они никуда и сунуться не могут. Может, оно и к лучшему. Староста одного из сёл, майор, предупредил нас, чтобы осторожнее были.
  - Осторожнее? Там опасно?
  - Военное положение, а русских там довольно много. Мало ли что.
  - Но в газетах писали, что русские устроили нам радушный прием и были благодарны!
  - Турешмат! - ласково ответил отец. - Если бы ты видела, с какой ненавистью они смотрели на нас из окон! Будто сквозь амбразуры. Спиной поворачиваться не хотелось, лопатки сводило от этих взглядов. Опасаться вроде нечего, все коммунисты покинули остров. Хотя я слышал, что кое-кто остался, и их всех казнили.
  - Какой ужас! Я видела русских в детстве. Я помню, какие они были добрые и улыбчивые, даже коммунисты. Нас, детей, угощали сладостями. А еще у отца хранилась книжка с картинками и с большими русскими буквами. Ее когда-то подарила русская учительница, когда он сам был еще маленьким. А буквы он все давно позабыл.
  - Я не удивлюсь, если русские сами позабыли свои буквы. Школа у них стоит пустая, дети не учатся.
  - Но почему? Это странно!
  - Летом, говорят, дети у них отдыхают, но осенью они тоже не учились. Староста сказал, что эти варвары ленивые, но, мне кажется, причина в другом. Знаешь, Турешмат, там ведь теперь, как и здесь, государственный язык - японский. А русские на севере его вряд ли знают.
  - Ну и что?
  - А то, что в школах вместо русского языка придется изучать японский.
  - Разве это плохо? Смирятся и отправят детей в школу. А ведь и правда, родному языку тоже надо учиться!
  - Русские, видать, решили, что детям теперь вообще учиться не надо.
  - Шима, летом приходили переписчики, я заполнила бланк за тебя. Такой длинный, двухсторонний! Заполняла не я, а чиновник. Он задавал вопросы и записывал, что я отвечу. Удивился, что я, айну, имею японское гражданство, хотя я коренная жительница Карафуто, а не с Хоккайдо. Шима, тебе там встречались айны?
  - Айнов не встречал. Зато попадались гиляцкие стойбища. Нивхи жалуются...
   Тут отец сделал долгую паузу, которую мама не нарушила ни единым словом.
  - Нивхи утверждают, будто японцы отбирают у них рыбу, а взамен пушнины дают только самогон или водку. В отряде этим россказням не слишком-то верили, но нивхи не умеют обманывать. И такого запустения у них я еще не видел. Не видел столько пьяных... Они на зиму почти не запасли юколы*. Знаешь сама, что это значит. Ке-рафы* летом пустовали, ни души!
   Казуки уже не прислушивался к разговору родителей. Он жалел русских детей, которых глупые папы-мамы не пускают в школу. Сам-то он пойдет на следующий год! Наденет праздничное черное хаори, у него будет настоящий портфель, и маленький Ибура будет смотреть на старшего брата с восторгом.
   Потом Казуки размечтался, как он, самурай огромного роста, спасает лес от сибирского шелкопряда. Злой ками из белых нарядных гусениц, весь в крупных желто-серых бабочках, так и вертелся вокруг, смеялся и дразнил, а Казуки долго сражался с ним, пока не загнал в реку. Злой ками сибирского шелкопряда погиб, отец гордится своим сыном, а Ибуки смотрит с восхищением. Так Казуки и уснул - под восхищенный взгляд брата, мерно сопевшего рядом и сладко чмокающего во сне.
   
   Киёмидзу Казуки вертел головой, рассматривая здание школы и множество детей с родителями. Отец крепко держал его за руку. В другой руке Казуки нес настоящую кожаную сумку с тетрадями, чернильницей и акварельными красками. Сегодня, 6 апреля 1921 года, Япония отмечает День цветения сакуры, а здесь всюду лежит снег, подтаявший и просевший под скупым солнцем. Территорию вокруг школы расчистили от снега, убитые сибирским шелкопрядом елки спилили. Двухэтажная деревянная школа поблескивала стеклами окон на ярком солнце.
   Отец подвел Казуки к группе детей и оставил, а сам отошел в сторону.
   Здесь стояли только мальчики. Учитель заставил их построиться в две шеренги. Девочек построили отдельно. Торжественная часть шла довольно долго, и Казуки скучал, терпеливо стоя вместе со всеми. Оживление вызвало выступление танцевальной группы девочек. Трое играли на тайко*, пятеро танцевали, степенно расхаживая по площадке и взмахивая пестрыми широкими рукавами.
   Торжественная часть окончилась, и детей повели в школу. Зайдя внутрь, все разулись, поставили обувь на полочки и обули чистые дзори. Одежду повесили на длинные ряды вешалок. Было тесно, Казуки толкали со всех сторон, и он боялся отстать от своей группы.
   Полы всюду покрывали дорожки. В узком коридоре висел свиток с каллиграфически выполненной записью. Учитель завел детей в большой светлый класс и велел сесть за низенькие столики на застеленный ковром пол. Учитель поздравил детей с началом великого пути, а потом раздал всем листы бумаги, велел открыть краски и выбрать перья средней толщины.
  - Рисуем иероглиф всей рукой, помогая телом, вот так, - показывал учитель. Он нарисовал иероглиф мелом на доске, а потом подошел к каждому ученику и помог сделать первые штрихи.
  - Этот иероглиф "хи" - "солнце", - пояснил он, когда все управились с работой.
   "Получается, я нарисовал солнце?" - удивился Казуки, вглядываясь в простую неровную решеточку на листе бумаги.
  - Этот иероглиф еще означает "день". А теперь возьмите краски и нарисуйте солнце и день.
   Так началась учеба. Четыре месяца спустя Казуки сумел прочитать надпись на свитке в коридоре: "Учить других всегда почетно, учиться у других никогда не зазорно".
   
   Живот разболелся еще дома. Учись Казуки в первом классе, он бы пожаловался. Но ему уже восемь лет! Мама слегка обжарила на завтрак кусочки тофу*, но есть совсем не хотелось. Запах еды отталкивал. Ибура с удовольствием съел и свою порцию, и брата. Казуки только попил чаю. Поворчав, мама сунула в школьные сумки контейнеры с рисом и кусочками рыбы, положила листики пекинской капусты. Братья зашагали в школу - старший в третий класс, младший в первый. Сейчас, в июне, когда местные березы с темно-серыми кряжистыми стволами, ольха и клены покрылись листьями, трагедия леса предстала во всем своем величии. Зеленые островки на сопках только подчеркивали серость унылых склонов. Казуки всю зиму надеялся, что, может, чудо произойдет, и уничтоженные сибирским шелкопрядом деревья весной вновь зазеленеют, но чуда не случилось. Лес был мертв. Зловредные гусеницы не пощадили даже сосны, которые они недолюбливают. Отец сказал, что в этом году сибирского шелкопряда нет. Мама по вечерам уже не задвигала сёдзи, как прошлым летом, когда домой на свет валом летели белесые бабочки. По утрам под уличными фонарями лежали сугробы из погибших насекомых. Отец тогда рассказывал, что в лесу гусениц столько, что они ползают друг по другу, а слой из них порой толщиной три сун* и даже больше!
   Уничтожив хвойные леса на юге острова, вредитель угомонился. Казуки видел с дороги, как бригада на ближайшем склоне валит сухие стволы.
   Мальчик остановился, пережидая неожиданно сильный приступ боли внизу живота. Боль отпустила, и мальчик зашагал дальше.
   На уроке японского языка учитель рассказывал о фамилиях.
  - Японские фамилии, как и имена, делятся на две группы: кунные, которые состоят из ваго, и онные, которые состоят из канго, - рассказывал учитель. - Киёмидзу, что означает "ваго"?
  - "Ваго" означает исконно японское слово, - четко ответил Казуки.
  - Правильно. Ходзуэ, что значит "канго"?
   Ходзуэ, не зная ответа, мялся и краснел от стыда. Учитель продолжил:
  - "Канго" означает, что слово пришло из Китая. У Киёмидзу фамилия принадлежит к кунной группе, потому что состоит из двух японских слов: "киёй" - чистый", и "мидзу" - "вода".
   Казуки хотел спросить, что означает непонятная фамилия Ходзуэ, но не решился. По опыту он уже знал, что учителя не любят, когда ученики их спрашивают. К тому же он начал понимать, что взрослые знают не всё, и опасался вопросами ставить их в трудное положение. Однако учитель сам завел разговор о необычной фамилии:
  - Слово "ходзуэ" можно истолковать как "сбор колосьев", но эту фамилию можно написать и другими иероглифами. Вот так.
   Учитель начертал на доске оба варианта написания фамилии.
  - Здесь написано "сбор колосьев", а здесь - "первое число восьмого лунного месяца". И то, и другое - "ходзуэ". В этот день древние начинали жатву.
   Следующий урок - математика. Боль в животе уже не отпускала, то усиливалась, то ослабевала. А еще прибавилась тошнота. Казуки притерпелся.
  - Летоисчисление каждый раз начинается с первым годом правления нового императора, - рассказывал учитель. - Как только престол занимает наследник, счет годам начинается заново. В наше время такой порядок стал не совсем удобным. Императоров сменилось много, поэтому часто бывает путаница. Для удобства мы приняли мировое летоисчисление. Сейчас идет 1923 год, или десятый год эпохи Тайсё. Всем понятно? А теперь посмотрите, какое на улице солнце! Мы не видели его уже три недели. Поэтому я отменяю урок математики, а мы все вместе пойдем за школу и будем рисовать деревья в солнечных лучах. Но прежде я скажу несколько слов. Все мы видим, что наши леса погибли. Гусеница сибирского шелкопряда небольшая, всего лишь два сун* длиной, но их было очень и очень много, поэтому гусеницам удалось погубить огромный лес. Возродить его можно тоже только всем вместе. В воскресенье все мы, и ученики, и учителя, пойдем на сопку сажать маленькие елочки.
   Значит, лес можно восстановить, и сопки снова станут зелеными! А если вместо лиственниц будут расти ели, то лес будет зеленым и зимой! И люди сделают это сами, и он, Казуки, тоже!
   Рисовать и раньше не очень-то получалось, а сейчас рука и вовсе не хотела слушаться. Да и с глазами что-то происходило. Иногда темнело так, что приходилось зажмуриваться и глубоко дышать, чтобы зрение вернулось. Особенно тяжело было, когда боль усиливалась и сдавливала низ живота.
   К концу пятого урока стало совсем худо. Надо было пообедать. Скоро начнутся спортивные состязания с учениками другой школы, а Казуки входил в команду младших школьников. Он вышел на улицу и уселся на скамью с другими учениками. Подбежал Ибура, дружески толкнул локтем в бок, отчего боль стельнула до самого подбородка. Братья вытащили контейнеры с едой. Ибура достал палочки и с аппетитом стал поедать рыбу и рис.
   Есть не хотелось. Жирная рыба испачкала пальцы. Надо было покушать хоть немного перед соревнованиями, но от запаха рыбы к горлу подкатила тошнота. Казуки предложил обед Ибуре, но тот уже наелся.
   Брата позвали друзья-одногодки, и он убежал. Казуки поплелся к школе. На ходу вытер руки о бумажную салфетку, которую мама всегда совала ему в карман. Салфетка выпала из рук.
  - Ну-ка, подними бумажку! - велел незнакомый учитель. Он проходил мимо, но остановился
   - Вот послушай. Когда в Японии принимали в эксплуатацию первую железную дорогу, важные чиновники решили проехать одну станцию. Перед тем, как зайти в вагон, они разулись, как перед входом в жилище. Поезд поехал. А когда он остановился, и чиновники хотели выйти, они не нашли своей обуви. Она осталась на первой станции. С тех пор пассажиры не разуваются, когда заходят в вагон. А там, где не разуваются, можно мусорить, потому что это не жилое помещение... Как твое имя?
  - Киёмидзу Казуки, - проговорил мальчик, преодолевая боль.
  - Как ты думаешь, Киёмидзу-сан, разве хорошо, что в вагонах так грязно?
   Казуки вспомнил поездки на поезде и помотал головой, запихивая в карман салфетку, которую послушно поднял.
  - Мы здесь живем. Мы живем под этим небом, под солнцем, поэтому везде должно быть чисто.
  - Но ведь другие мусорят!
  - А ты все равно не мусори. Даже если, например, на улице будет грязно, твоей бумажки там валяться не будет. Киёмидзу-сан, как ты себя чувствуешь?
  - Хорошо.
   Учитель с сомнением оглядел мальчика.
  - Сходи в медпункт. Ты совсем бледный. Похоже, у тебя температура.
   Идти в медпункт не хотелось. Он ведь ничем не болеет! Вдруг его отправят домой? Как же тогда соревнования?
   Учитель ушел, а Казуки отправился к госинэйхоандэну. Может, в хранилище духовных сокровищ ему станет легче.
   Хоандэн располагался недалеко от школы, прячась за тисом и кустами акаций. Рядом по соседству с незабудками уже цвели лесные пионы и удивительные цветы местной гортензии. Сакура уже почти отцвела. Говорили, что раньше здесь стояли пихты, но сибирский шелкопряд добрался и сюда.
   Миниатюрный каменный павильон стоял на высоком цоколе, к входу вела маленькая, но крутая лестница. Рядом никого не было. Казуки зашел внутрь. С портрета на полочке на него добрыми глазами смотрел император Ёсихито. Рядом лежал свиток - копия "Рескрипта об образовании". Казуки постоял в тишине, прислушиваясь, что происходит у него внутри.
   Послышались голоса, в хоандэн кто-то заглянул. Казуки вышел наружу, невольно держась за живот. Боль опять сжала челюсти, скрутила так, что пришлось согнуться. Тело покрыл неприятный липкий пот. Живот немного отпустило, но теперь тошнота давила на корень языка. Казуки спрятался в кусты, и его вырвало.
   На стадионе перед школой уже собирались ученики, рассаживались на скамейках, вертелись, хихикали и задирали друг друга. Учитель физкультуры звал участников на разминку. Казуки побежал туда бегом, чтобы не отстать от остальных.
   На разминке он старался, чтобы учитель не видел, что он "бледный", а то еще выгонит в медпункт, и он пропустит соревнования. А участвовать надо было обязательно, потому что отстаивалась честь школы. Боль будто притаилась. Она уползла в правую сторону живота и стала терпимой.
   Соревновались в прыжках в длину и в высоту, в беге на короткую дистанцию, в метании мячей. Казуки с нетерпением ждал соревнования по борьбе каратэ-до сётокан, ведь он обучается этой борьбе в спортивной школе уже третий год. Его глубоко разочаровало, что именно на соревнованиях он показывал низкие результаты. Это злило, но Казуки ничего не мог сделать. Боль так и норовила согнуть его, руки сами хватались за живот. Больше всего хотелось лечь и свернуться в клубок, но еще больше хотелось, чтобы родная школа победила на состязаниях. Учитель физкультуры поглядывал в его сторону и недовольно хмурился, а Казуки старался ускользнуть от его взгляда, чтобы учитель не догадался про живот.
   Наконец началась борьба. Против Казуки выставили мальчика того же роста. Мальчишка легко двигался, пружиня ногами, словно ничего не весил. Глаза метали черные молнии. Прозвучал сигнал к началу, но противники не успели сблизиться, потому что Казуки внезапно скрутила острая боль в животе. Потеряв дыхание, он согнулся пополам. В глазах стало темно, в ушах засвистело, как в сумасшедшем полете. Разогнуться никак не получалось.
   Подбежал учитель физкультуры, склонился, губы его шевелились. Рядом растерянно топтался противник.
   Учитель поднял Казуки на руки и понес со стадиона.
   
  - Почему, ну почему ты никому ничего не сказал? - спрашивала мама, гладя его по голове. Казуки лежал, молчал, смотрел в окно больничной палаты. Мама вздыхала, поправляла медицинский халат на своих плечах и снова спрашивала.
  - Мама, а наша школа победила? - спросил он, прервав вопросы.
   Мама всплеснула руками:
  - Нет, это неисправимо! Конечно, победила, мой ты хороший! С такими учениками, как ты, она не могла не победить.
   Казуки улыбнулся от счастья и спросил:
  - А когда я вернусь в школу?
  - Лежи пока. Скоро вернешься. После аппендицита быстро поправляются.
   Нет, мама не поймет. Вот отец - тот поймет. Учебу он быстро наверстает. Надо помочь высаживать елочки на голых склонах. Все высаживают, только он один в больнице прохлаждается. И, главное, поскорее возобновить тренировки в спортивной школе. Осенью снова будут состязания, и тогда он точно одолеет того пацана с черными молниями в глазах.

0

7

  Глава 12 1925 ГОД

Вторая и последняя экспедиция Шимы на Северный Сахалин состоялась в 1924 году. Оттуда он вернулся неразговорчивый. Сразу продолжил преподавание в школе и в гимназии. По вечерам он, как и прежде, общался с домочадцами, весело рассказывал сыновьям, что поделывают в лесу звери, но Турешмат ощущала его внутреннее молчание. Она не приставала к мужу с вопросами, только украдкой бросала на него тревожные взгляды. Знала - всё расскажет сам, а трогать его не надо. Шима чувствовал беспокойство жены, говорил:
  - Всё хорошо, маленькая.
   А сам думал о чем-то своем.
  - В последней экспедиции я был, Турешмат, - обронил он как-то за ужином.
  - Больше ездить не хочешь? - с надеждой уточнила она.
  - А никто и не спрашивает, хочу я или нет. Экспедиций на север больше не будет. А на юге геологоразведкой и без меня есть кому заниматься.
  - Разве север весь исследовали?
  - А незачем нам его исследовать.
   Турешмат удивилась, потянула из-под рук мужа пустую тарелку. Шима проводил посудину задумчивым взглядом. Сказал:
  - Влезли мы в чужую... тарелку. И все об этом знают. Поэтому мы так себя ведем на Севере. Не как хозяева. А как грабители. Настоящие грабители.
   Шима сердито фыркнул, поднялся из-за стола, поблагодарил за ужин. Минут через десять продолжил:
  - Мало того, что наши фирмы захватили лучшие рудники, они еще и имущество растащили. Выберут лучшие пласты, выработку изуродуют, штольни завалят. О правилах ведения выработки никто и не вспоминает. И на этом не остановятся: инвентарь разграбят, жилые помещения разворуют и погромят. И в таком вот виде бросают всё. Знают, видать, что временно хозяйничают. Стыдно мне, Турешмат.
   Шима помолчал немного, добавил:
  - На шахты китайцев понавезли, чтобы те работали за полторы иены в день, русских брать никто не хочет. Русские в большинстве безработничают. Понятия не имею, чем они семьи кормят. А ведь север острова - их, русских... Наши не дают им зарабатывать. Не закончилось бы это войной! Русские и раньше нас не слишком допускали до угля - что при Колчаке, что при Советской власти в 20-м году. Погонят нас оттуда - вообще ничего не увидим. Сложно будет договариваться. А уголь там высокого сорта.
   Шима снова замолчал. Как-то раз исследовательский отряд производил работы на одной из шахт, чтобы оценить запасы угля. Геологи стали свидетелями инцидента между китайскими рабочими и хозяевами месторождения. Шима помрачнел окончательно, вспомнив, с какой яростью китайцы избивали подрядчика, который вел с ними расчеты. Самым страшным были крики несчастного, утробные, прерывистые, потому что его били ногами. На приказы руководства китайцы не реагировали, и в дело вмешалась полиция. Вероятно, ее кто-то вызвал. К тому времени, когда в рабочий поселок ворвалась конная полиция, подрядчика уже отпустили. Китайцы бросились врассыпную. Полицейские догоняли их и избивали дубинками. Рабочие под ударами валились ничком, прикрывая головы руками. Подрядчика тем временем повели прочь. Он еле переставлял ноги, согнувшись пополам и держась руками за живот. Затылок и шея у него были залиты темной, почти черной кровью.
   Нет, этого Шима жене не расскажет. Начальник отряда пытался выяснить, отчего произошел инцидент, но управляющий шахты уклонился от прямого ответа. Однако геологи знали, что подрядчики за услуги получают десять процентов с заработка каждого рабочего. Мало того, подрядчик мог запросто обмануть рабочих, поставив им продукты по завышенным ценам.
  - Видела бы ты, в каких условиях живут эти китайцы! Грязные бараки и казармы, которые давно пора разобрать на дрова! Там у них стоят двухъярусные нары, на вид такие, будто они горели. Вонь! Сами китайцы чешутся, как бездомные псы - видать, вши заедают. Что у них в забоях творится - мне страшно рассказывать тебе об этом.
  - Шима, но зачем их туда привезли, если там могут работать русские? - удивилась Турешмат.
  - Экономия, маленькая моя! А я бы назвал это другим словом - жадность! Не надо было лезть на чужую землю. Того же угля достаточно в губернаторстве. В Геологическом комитете подсчитали, что каменноугольные месторождения на юге Карафуто занимают около двадцати процентов территории. Много хороших пластов, удобных для выработки, залегают они не очень глубоко. Слишком долго месторождения запрещалось трогать. Их считали "резервными". Спохватились, разрешили добычу. Но горная промышленность - низкорентабельная, она требует больших вложений, а отдача от нее не сразу, только через несколько лет. Пока она еще раскачается! Ходим по углю, а сами возим его с Хоккайдо, с Кюсю, из Манчжурии. К русским залезли. Удивительно, почему они до сих пор войска туда не прислали.
  - Будут отправлять тебя туда снова - не пущу, - сказала Турешмат.
  - Так нельзя, - засмеялся Шима. - Я состою в кадровом резерве Геологического комитета Японии, и при нехватке кадров меня в любой момент могут отправить в экспедицию. Но ты не беспокойся. На Север экспедицию не отправят, а на Юг хватит тех геологов, которые есть. Думаю, недолго нам осталось топтаться на русской половине. Если есть начало - будет и конец.**
   
   Вопрос с севером Сахалина решила дипломатия. 20 января 1925 года в Пекине была подписана Конвенция "Об основных принципах взаимоотношений между СССР и Японией". Северный Сахалин был возвращен Стране Советов - бескровно. 14 мая север острова покинул последний японский отряд.
   В этом же году представители обеих стран подписали в Москве концессионные договоры на эксплуатацию нефтяных и угольных месторождений Северного Сахалина в течение сорока пяти лет.
   
   В августе 1925 года в губернаторство прибыл принц-регент Хирохито с женой и свитой. Принц ступил на землю острова в порту Отомари, сойдя с палубы военного корабля. Оттуда он направился в столицу губернаторства.
   Программу визита опубликовали все издания Карафуто. Шима решил показать принца жене и сыновьям. 22 августа семейство Киёмидзу ранним утром отправилось к синтоистскому храму "Карафуто Дзинзя".
   Тойохара встречал высокого гостя новехонькими триумфальными арками. Всюду горели разноцветные фонарики. Шиме удалось расположиться с семьей неподалеку от главного храма губернаторства. Киёмидзу пришли сюда за два часа до появления принца, но улицы уже были полны празднично одетыми людьми. Почти все несли цветы. Турешмат, десятилетний Казуки и восьмилетний Ибура тоже держали в руках красивые букеты. Турешмат волновалась. Сыновья вертели головами, пока не надоело. Народу всё прибывало, стало совсем тесно. Казуки понял, что они с Ибурой ничего не увидят за спинами взрослых, и показал отцу на ближайшее дерево: можно? Получив согласие, братья залезли на дерево.
   Прежде чем показался кортеж, к храму подкатилась волна приветственного крика. Волна набирала силу, и вот уже орут мальчишки на деревьях и весело машут букетами. Шима прижал к себе Турешмат, опасаясь, что ее совсем затолкают.
   Показались первые автомобили. Все вокруг кричали. А вот и сам принц, едет в открытом черном "Студебекере".
  - Ах, Шима, он совсем молоденький! - удивилась Турешмат.
  - Ему всего двадцать четыре, - крикнул ей на ухо Шима.
   В следующей машине сидела жена, далее ехала свита и "сливки" местного общества. Навстречу высокой семье летели цветы. Турешмат бросила букет на капот автомобиля принцессы.
   Кортеж проехал, но люди не расходились - ведь принц поедет назад.
   На обратном пути его встречали не менее восторженно.
   Когда люди начали расходиться, дети слезли с дерева и протиснулись к родителям.
  - Он посадил дерево! - наперебой закричали братья. - Они посадили деревья!
  - Ничего не понимаю, - засмеялась Турешмат.
  - Ну-ка, рассказывайте по порядку, - велел отец.
  - Принц Хирохито посадил рядом с храмом сосну! - начал рассказывать Казуки.
  - А точно сосну? - усомнился Шима.
  - Что я, сосну от елки не отличу? Он посадил сосну. Вот такую малюсенькую. А свита...
  - Они тоже деревья посадили! - встрял Ибура.
  - Что ты перебиваешь? - оскорбился старший и боком толкнул брата. Тот ответил тем же.
  - Стойте оба! Еще здесь не дрались, - одернул их отец. - Ибура, не перебивай, когда кто-то рассказывает. Лучше скажи, какие деревья посадили чиновники?
   Ибура замялся, ответил неуверенно:
  - Лиственницы, кажется.
  - Лиственницы, пихты и елки, - уточнил Казуки.
  - Мне издалека не видно было, - сконфузился Ибура.
  - Нелегко сейчас принцу, - вздохнула Турешмат.
  - Почему, мама?
  - Его везде так встретят. Устанет он от нашего губернаторства.
  - Меня бы так встречали! - возразил Ибура.
   Казуки ответил колкостью, и братья бы неминуемо подрались, если бы не вмешался отец.
   Вечером в честь высочайшего визита был дан роскошный фейерверк, на который любовались все жители Тойохары и его окрестностей.
   
   Позже, в 1928 году, посаженные свитой подросшие деревца разъехались по всем начальным школам губернаторства. Ибуре, как лучшему ученику, выпала честь посадить сиятельную пихту рядом с родной школой.
   
   Принц Хирохито приехал на Карафуто отнюдь не с праздным визитом. Он посетил города Маоку, Томариору, Сикуку, осмотрел бумажные фабрики, рыбопромысловые участки, фермерские хозяйства. Всюду ему устраивали пышные встречи.
   Посетил он и Отиай. Нечего говорить, что его увидели не только все Хатамото, но и Накано, которые приехали из Сакаэхамы, чтобы только посмотреть на принца. Монтаро выпала невероятная честь продемонстрировать высокому гостю фермерское хозяйство. Под присмотром свиты Монтаро показал Хирохито чиксамбо, птичник, огромный огород, провел к ближайшему полю, где росли злаки. Подробно рассказал, как ведется хлопотное хозяйство. С гордостью показал трактор, который семья арендовала. Перед принцем держался с достоинством, не лебезил и в то же время сохранял нужную дистанцию. Никто не догадался, как сильно волновался хозяин фермы.
   Когда Хирохито отбыл из Отиая, семье Хатамото пришлось встречать гостей-соседей. Собрались во дворе, каждый принес угощение. Пили сакэ, вкусно кушали, обсуждали событие. Соседи, хоть и завидовали Монтаро, похваливали его за то, что не уронил чести поселян.
  - Волновался поначалу, а потом увлекся, - рассказывал Монтаро. - Он всё вопросы задавал. Ходил везде, смотрел. Видно сразу - ему всё интересно. С ним вот как-то несложно было.
   Гости разошлись. Женщины навели во дворе порядок. Многочисленное семейство Накано разлеглось спать прямо на улице, благо погода позволяла.
  - Ни у кого таких сыновей нет, как у нас, - сказал Кеитаро Рафу.
   Уставшие, размякшие от сакэ, оба прослезились от гордости.
   
   25 декабря 1926 года принц Хирохито стал императором Японии.

Глава 13 ЖЕНИТЬБА НА КОРПОРАЦИИ

  Ручонки самой младшей сестры доверчиво обвили шею Кэна:
  - А когда ты вернешься?
   Кэн засмеялся. Как объяснить четырехлетней малышке, что он, наверное, уедет навсегда?
  - Я буду приезжать в гости. Заработаю много денег, накуплю сладостей из сахара и приеду.
  - Не уезжай! И сладостей привези.
   В 1929 году, когда Кэн уходил в армию, Ёсико только-только научилась ходить. За три года она превратилась в смешную, крепенькую, пузатую девчонку, несмотря на то, что семья Хатамото жила бедно. Кормил огород, скупо расплачиваясь за тяжелый труд. Осенью, когда наступало время забивать скотину, дед с отцом отбирали бычка для семьи. Остальное шло на продажу. Молоко Хатамото до последней капли сдавали на завод, потому что в семье его никто не любил, даже младшие дети. Денег, казалось, выручали много, но надо было платить налоги, рассчитываться с государством за аренду земли и скотины, закупать тук и комбикорм. Шика нарожала двенадцать детей, из которых умерли только трое, еще в младенчестве. Старший сын женился и жил в Отиай, не отдаляясь от родителей. Старшая дочь тоже обзавелась семьей и осталась в селе. Кэн, третий по счету, первым покидал семью, чтобы уехать на заработки. Сразу после возвращения из армии он собрался ехать в Тойохару на биржу труда, но Кеитаро придержал внука, чтобы тот сперва проведал родных в Сакаэхаме.
   Раз дед велит, надо ехать. С Кэном отправилась и мать, которая соскучилась по сестрам.
   Один из внуков Рафу тоже только вернулся из армии. Кэн и Хироси дружили с детства, хоть и редко виделись. Сейчас, встретившись во дворе, они первым делом начали толкаться - плечами и грудью, без рук, стараясь уронить противника. Оценив друг друга, пустили в ход руки, потом и ноги. Свалились на землю. Кэн был крупнее, но Хироси - гибче, изворотливее. Кэн пытался подмять его под себя, Хироси выскальзывал. Домочадцы образовали круг и подбадривали парней. Хироси удалось заставить брата коснуться земли лопатками. Борьба окончилась. Кэн, досадуя, встал, а победитель примирительно отряхнул от пыли его спину.
   И Сакура, и Сидзука "обросли" отпрысками. Сакура обучала детей родному языку в школе, а Сидзука, с великими трудностями окончившая училище, работала в больнице. После работы сёстры трудились на заготовке рыбы. Кэн заметил, что за три года, которые он их не видел, обе тетушки заметно сдали. А ведь Сидзуке было всего тридцать лет!
   Кэну с матерью посчастливилось попасть на небольшое семейное торжество. Рицуко передала "полномочия" старшей невестке Нами. По этому случаю женщины накрыли стол. Рис с овощным соусом, камабоко*, салаты из овощей и зелени, которые привезли Шика и Кэн, лососевая рыба сима, тушеная с яичной заливкой тамаго-тоджи. Хотелось приготовить удон*, но не было мяса, чтобы сварить бульон.
   Под одобрительные возгласы домочадцев Рицуко вручила Нами деревянное самодзи, потемневшее от времени, чтобы невестка разложила рис по тарелкам. Отныне главой семьи стал старший сын Раидон, который будет заботиться вместе с женой о престарелых родителях.
   "Долго Рафу тянул, Раидон и сам уже немолодой, - подумал Кэн. - Торжество сделали именно сегодня, раз уж гости приехали. Наверное, скоро и наша мама передаст самодзи невестке". Кэн по-новому оглядел мать. Суетная, хлопотливая, она сейчас смирно сидела подле него в нарядном кимоно и явно гордилась сыном.
  - Поедем вместе, - шепнул Хироси.
  - Куда?
  - В Тойохару, на биржу труда. Что-то я отвык от Сакаэхамы. Смотрю - тоска, как в болоте. И нищета, хоть волком вой. Надо делать ноги отсюда, пока отец не успел подыскать невесту.
  - Я уже завтра утром еду. Поедешь?
  - Конечно. Сяду на тот же поезд.
   Насмотревшись на теток и племянников, наобщавшись с братьями Накано и неразговорчивым, вечно сердитым Рафу, Кэн вернулся с матерью домой и на следующее утро сел на поезд в Тойохару. В вагоне нашел Хироси.
   Рабочих рук на Карафуто не хватало. Парни получили направление на бумажный завод в Эсутору, принадлежащий корпорации "Карафуто Когё". Сборы были объявлены через три дня на железнодорожном вокзале Тойохары. Кэн вернулся домой, Хироси поехал дальше в Сакаэхаму.
   Дома ждала баня. Кэн пошел мыться с дедом и отцом. Зимой в бане холодно, и, пока моешься, приходится поторапливаться. Летом - другое дело. Кэн не спеша помылся. Удивился, почему дед не лезет в бочку с горячей водой. Он всегда парился первый. Следом шел отец, потом братья по старшинству, которые подливали в бочку горячей воды, а женщины парились после всех мужчин в семье. Монтаро увидел, что сын помылся, и показал ему на бочку пальцем. Кэн оглянулся на деда. Тот тоже ткнул пальцем в сторону бочки.
   Он сеогдня первым будет париться! Кэн обрадовался, осторожно залез в невероятно горячую воду и затих, опасаясь шевельнуться лишний раз и обвариться.
  - Может, хоть ты найдешь жизнь посытнее, - продолжал дед начатый разговор. - Приехали мы сюда в 40-м году правления императора Мэйдзи, надеялись, что свободная земля даст и сытную жизнь. Бьешься, бьешься, и каждый вечер одна мысль: хватит ли риса семью накормить досыта? А хочется не только рис, хочется и рыбки на ужин, и дзони на Новый год, и сладких моти детям.
  - Заработаю на фабрике - будет и моти, и рыбка, и красивые кимоно привезу из Эсутору! - хвастливо сказал Кэн.
  - Сиди там в своей бочке. Поглядим еще, что привезешь, - буркнул отец.
  - Платить-то иенами будут! - заметил Кэн. - Это вам не свекла!
   Дед и отец нахмурились. В прошлом году конокай обязал крестьянские семьи выращивать сахарную свеклу. Хатамото пришлось выделить под нее десять тысяч цубо - поле приличных размеров. Свекла не удалась, Кеитаро не смог доставить на новый сахарный завод необходимое количество свеклы и потерпел убытки.
  - Добро бы на этом дело кончилось, - заворчал дед. - А то ж в этом году снова заставили ее сеять! А ну вылезай из бочки, хватит уже!
   Кэн сконфузился и выбрался из бочки, куда тотчас с блаженным стоном залез дед. Отец подбросил дров в стобу, на которой в металлической емкости шипела горячая вода.
  - Если с сахарной свеклой в этом году снова ничего не получится, туго нам придется, - произнес он. - Скорей бы уж дети подросли.
  - Когда они еще подрастут, - махнул рукой Кэн. От его бордового тела валил пар.
  - Ты же вырос. Остальные вырастут точно так же.
  - Ёсико еще совсем маленькая.
   Отец вздохнул и задумался о чем-то своем. Дед тоже молчал, блаженствуя в горячей воде. Кроме Ёсико, подрастали еще пятеро желторотиков, и всех надо поставить на ноги. А никудышная свекла снова заняла десять тысяч цубо и потребует как минимум двух прополок за лето. Чем кормить следующей зимой шестерых детей?
   Кэн тоже задумался. Впервые он парился в бочке первым, словно дорогой гость. Получается, он уже не в семье, а отдельно. А дед по-прежнему с внуком не церемонится. Значит, Кэн еще не чужой. И то, и другое приятно. Парень помог деду выбраться из горячего рая. Отец, прежде чем влезть в бочку, вылил туда ведро кипятка.
   
   А теперь Ёсико обнимала ручонками шею Кэна. Станция была немноголюдна. На перроне топтались в основном сельчане с огромными соломенными коробами. Внутри коробов - овощи для продажи в Тойохаре.
   Кэна провожали родители и дед. Да еще сестренка, которую от брата и палкой не отгонишь.
   Подошел поезд. В окне вагона показался Хироси. Увидел родню, помахал рукой. Потом стал строить малышке смешные рожи. Ёсико хихикала и прятала нос в воротник брата. Дед стоял рядом и недоумевал, когда младшая внучка успела так привязаться к Кэну? Всю неделю, которую тот провел дома, Ёсико всюду ходила за ним, как привязанная. Они и работу делали вместе. Девочка росла приятная - и ласковая, и хорошенькая, хотя в два года у нее не было ни бровей, ни ресниц. И вот поди ж ты - выросли и брови, и ресницы. Может, продать ее в окия, чтобы девочка стала гейшей? В окия ее будут кормить, поить и одевать. Останавливал только факт, что внучку придется именно продать. Кеитаро уже делился своими мыслями с Монтаро, сын пришел к такому же выводу. Решили подождать, пока Ёсико не исполнится восемь лет. А то может, ни одна хозяйка окия не захочет ее купить. А может, к тому времени жизнь станет проще, хотя Кеитаро давно уже не ждал сытной жизни. Он подумал о поле, снова занятом треклятой свеклой, где он изначально собирался посадить нелюбимую, но прибыльную картошку, и помрачнел.
   Паровоз дал свисток. Шика оторвала дочку от Кэна и прямо с ней на руках поклонилась сыну. Кэн попрощался с родителями и легко запрыгнул на высокие ступени вагона. Нашел Хироси, который развалился на двухместном деревянном сиденье. Ёсико увидела в окне брата, запрыгала, замахала пухлой ручонкой. Кэн помнил: там, под кистью, детская складочка, и в груди вдруг сжалось от чувства потери. Почудилось ему, что смешную маленькую сестричку он еще нескоро увидит.
   Всю дорогу братья проговорили о всякой ерунде, будто сто лет не виделись. На станции в Тойохаре "новобранцев" уже ждал представитель фирмы. Руководство "Карафуто Когё" позаботилось о доставке рабочих рук с юга острова до Эсутору.
   Набралось одиннадцать человек. Сопровождающий произвел перекличку, удостоверился, что все прибыли, и потребовал сдать документы. Собрав паспорта в картонный пакет, сопровождающий повел "новобранцев" к поезду, который следовал до Томариору. Группа состояла из молодых парней, таких же, как Кэн и Хироси, одетых в хантэны* и момохики*.
   Поезд тронулся спустя полтора часа, когда парни уже успели определиться и с дружбой, и с "линией фронта". Братья держались друг друга. Паровоз неторопливо потащил вагоны в сторону западного побережья.
   Парни напутешествовались в поездах Японии еще в армии, но дорога от Тойохары до Маоки оказалась весьма занятной. Сопровождающий, зорко следящий за порядком, объяснил, что эта ветка строилась целых семь лет и открылась совсем недавно, в 1928 году. Поезд то карабкался на сопки, то осторожно спускался с перевалов, то кружил по длинным замысловатым спиралям. Мимо неспешно проплывали непроходимые леса, заболоченные поляны, с которых срывались испуганные утки; над окнами нависали крутые склоны, заросшие бамбуком. Колеса то и дело гулко стучали по мостам. Дно оврагов пряталось под кронами деревьев и огромными лопухами.
   Особенное восхищение вызвал длинный железный мост, подвешенный между сопками. Под ним глубоко внизу загадочно чернел зев тоннеля. На этот мост поезд выполз из другого тоннеля, который окончился галереей - сплошным деревянным перекрытием, подпирающим срезанный склон. Миновав мост, поезд спустя несколько минут снова нырнул в тоннель, выход из которого пассажиры видели сверху. Теперь можно было любоваться на мост снизу.
   Отроки спорили, сколько мостов и тоннелей от Тойохары до Маоки.
   Пялиться из окна шесть часов подряд было скучно, и, пока поезд доехал, наконец, до Маоки, бойкая группа вытянула из сопровождающего все силы. По пути парни насчитали тридцать пять мостов и семнадцать тоннелей. Проспорившие громко закудахтали под деревянными сиденьями вагонов. Парни подобрались в основном деревенские, кудахтать умели виртуозно.
   В Маоке стояли долго. Ждали, пока разгрузится почта, пока переформируют состав. Путь продолжился уже по потемкам, которые отроков отнюдь не урезонили. Продолжались разговоры, сыпались армейские байки. Хохот стоял оглушительный. Сопровождающий смирился, следил только, чтобы подопечные чего не накуролесили.
   Глубокой ночью поезд достиг конечной в Томариору. Представитель фирмы убедился, что фабричный грузовик уже прибыл, и разместил "агнцев" до утра в зале ожидания.
   Утром парни под сердитые окрики сопровождающего и шофера погрузились в открытый кузов пропахшего бензином длинномордого "Форда". С ними забрался и сопровождающий, опасаясь оставить их без присмотра. Потянулась пыльная дорога. С левой стороны раскинулся Татарский пролив, с правой рабочие сооружали насыпь под железнодорожную ветку до Кусюнная. Среди них Кэн разглядел немало китайцев. Отдельной группой работали заключенные в кандалах - тако.
   Дорога предстояла длинная. За Кусюннаем изредка попадались деревни - Одасу, Рукуси, приличный по размерам Тиннай, разделенный рекой на две половины. Парни угомонились. Сопровождающий вздохнул свободнее, а потом и вовсе перебрался в кабину.
   За Тиннаем потянулись совсем глухие, непроходимые леса. Дорога казалась просекой между темными, высокими, разлапистыми елями. Обочины заросли кислицей в два человеческих роста и пыльными лопухами. Бамбук исчез. Один раз дорогу перебежала косматая медведица, за которой катились медвежата - два забавных бурых комка. Кузов вздрогнул от молодецкого свиста и улюлюканья. Сопровождающий в кабине устало приоткрыл один глаз: не хулиганят, и ладно.
   В Эсутору приехали уже к вечеру. Кое-кого укачало. Утомленные дорогой, седые от пыли "агнцы" выпрыгивали из кузова грузовика. Человек средних лет в рабочем комбинезоне принял командование у сопровождающего и построил группу в одну шеренгу.
  - Я - Наото Миура, начальник основного цеха, - представился он.
  - Кормить будут? - полюбопытствовал зеленый с дороги Хироси.
  - На вашем месте я бы спросил: когда начнем работу, а у вас все мысли о жрачке! - рявкнул Наото.
   Он произвел перекличку, сверяясь со списком. Убедившись, что прибыли все, Наото повел "агнцев" к одному из бараков, где парни оставили свои фуросики с пожитками, а потом проводил в заводскую баню. "Новобранцы" вертели головами, рассматривая рабочие кварталы. Неподалеку стояли фабричные корпуса. Над металлическими крышами высились черные трубы. Улица тянулась вдоль канала, на другом берегу стояли жилые дома и двухэтажное деревянное здание. Заметив среди жидких деревьев хоандэн, Кэн понял, что это большое здание - школа. Ближе к сопкам располагались дома побогаче, а на склоне виднелся синтоистский храм.
   В общественной бане, в отличие от домашней, вместо бочки с горячей водой стояла большая емкость, в которой зараз могли поместиться человек пять-шесть. Предоставленные сами себе, парни затеяли потасовку, выясняя, кому первому париться в ванне. Хироси сцепился с горластым жлобом. Кэн полез было на выручку, но получил от кого-то кулаком по скуле. В отместку ловко подставил ногу, да не тому. Парень грохнулся об пол, а на Кэна стал наскакивать его приятель, норовя попасть ногой под дых. Кэн поймал каратэку за ногу и крутнул, отчего противник провернулся в воздухе и кошкой приземлился на руки. Метнув взгляд - как там братанище? - Кэн убедился: дрались все. Прыткий детина опрокинул его на мокрый пол. Выскользнув из-под тяжелого тела, Кэн пинком придал ему разгон. Детина юзом проехал далеко вперед, сшибая драчунов, и втюхнулся в злополучную ванну. Хироси тем временем запихивал противника головой вниз между каменным сиденьем и стеной.
   Банщик, ругаясь, окатил дебоширов холодной водой и пригрозил полицией. Угроза подействовала лучше воды: вмешательство блюстителей правопорядка могло кончиться отправкой домой, причем на своих двоих. Тут заявился Наото Миура и изругал отроков на чем свет стоит. Хироси между делом больно ткнул Кэна в бок, и братья, потирая ушибленные ребра и обколоченные костяшки пальцев, полезли в ванну вместе с первыми, в число которых попали каратэка и жлоб, украдкой вытиравший кровь с разбитой головы.
   После бани Наото отвел потрепанных в драке "агнцев" в столовую.
  - Питание за счет заведения! - дурашливо провозгласил жлоб.
  - Ужин вычтут с завтрашнего заработка, - предупредил Наото. - Потом будете покупать еду сами.
   Отроки недовольно забурчали.
  - Получается, завтрашний заработок уйдет на один прожор, - заметил Хироси.
  - А ну тихо! - рыкнул Наото. - Потерпите немного, ничего с вами не сделается. Недовольные могут отправляться домой хоть сейчас. Буйных не держим.
   Начальник цеха не ушел, следил за порядком, и покинул "новобранцев", только когда все насытились.
  - Завтра по гудку жду вас на проходной, - сказал он на прощанье.
   В бараке долго не спали, шептались, но драк больше не устраивали.
   Ранним утром над рабочими кварталами разостлался протяжный, тоскливый заводской гудок. Начальник цеха, как и обещал, встретил парней около проходной и повел их в двухэтажное управление фабрики, где оставил на попечение пожилого сотрудника.
  - Здравствуйте. Я Кикути Тадао, начальник отдела кадров, - представился тот. - Пройдемте в актовый зал.
   Помещение с высоким потолком, тяжелыми портьерами на окнах и длинным европейским столом посередине произвело на парней впечатление. Отроки притихли и расселись на стульях.
  - Сегодня, 6 июня 1932 года, вы переступили порог градообразующего предприятия, которое создал предприниматель Окава Хэйдзабуро.
   Кикути показал на портрет красивого усатого мужчины на стене.
  - Этот человек фактически является основателем города Эсутору. Раньше здесь находилась крошечная деревушка, в которой проживало всего сто двадцать человек. Летом сюда приезжали лесорубы и сезонные рыбаки. Так было до тех пор, пока сюда не приехал Окава Хэйдзабуро - ведущий специалист в области бумажной промышленности. Его корпорация "Карафуто Когё" заложила фабрику в 1923 году, а в 1925-м она выпустила первую продукцию. Именно благодаря нашей фабрике Эсутору разросся и в 1929 году получил статус города. Теперь Эсутору занимает пятое место на Карафуто по количеству жителей.
   Парни маялись от скуки и терпеливо слушали лекцию, не слишком понимая, зачем она нужна.
  - Наше предприятие выдает 54 тысячи тонн бумаги и целлюлозы в год и является крупнейшим на острове. Зачем нужна бумага, вы все знаете. А вот зачем нужна целлюлоза?
  - Чтобы порох делать! - недружным хором ответили парни, которые еще вчера клацали в армии затворами винтовок.
  - Правильно, целлюлоза необходима для нужд военной промышленности. Вы, ребята, приняли верное решение работать на таком важном предприятии, как бумажная фабрика корпорации "Карафуто Когё". Здесь работает четыреста человек - большая дружная семья. Вам следует осознать себя членами этой семьи, действовать вместе со всеми и не выделяться среди других. Отныне корпорация "Карафуто Когё" - ваш отец и защитник, ваш дом и кормилец. Служение ей будет смыслом вашей жизни. Именно ей в первую очередь вы должны отдавать свои силы, не думая о вознаграждении. Сейчас я зачитаю договор найма, который заключит с корпорацией каждый из вас, и который вы подпишете своей рукой. Документы вы получите после смены. Работник отдела кадров разведет вас на ваши рабочие места.
   Кикути зачитал скучный договор. Каждый из парней подписал свой лист с отпечатанным на пишущей машинке текстом. Затем работник повел новых сотрудников в подсобное помещение, где хмурая женщина выдала каждому темно-зеленый комбинезон на лямках. Парни тут же переоделись, и работник вывел их из управы.
   Кэн вовсю вертел головой, оглядывая кирпичные корпуса цехов с узкими окнами под крышей, длинные деревянные строения с воротами, гулкий металлический корпус железнодорожного склада, от которого тянулись две пары путей. Где-то неподалеку надсадно визжала фреза, из цехов слышался приглушенный гул. Рядом с одним из складов около распахнутых дверей лежала изжелта-зеленая золотистая куча серы. Рабочий в комбинезоне грузил ее лопатой на большую тачку. Высоко в небо торчали трубы. Кэн ощущал причастность к этим горделивым трубам, к этому большому, солидному, сложному хозяйству, к людям, которые здесь работают, и был доволен, горд и немного волновался - вдруг не оправдает доверия, ведь его взяли на работу в такую мощную, важную корпорацию!
   Кадровик переходил от цеха к цеху и в каждом доверял мастерам по несколько "новобранцев". Кэна и Хироси разделили.
  - Мы вместе, - заявил Хироси, но его не стали слушать.
   Братья попали в основной цех, но в разные места. Хироси увели к бумагоделательным машинам, а Кэна забрал рабочий по фамилии Титоси, который занимался обслуживанием очистных установок. Здесь стоял оглушительный шум. Для того чтобы ученик услышал, рабочий кричал ему прямо в ухо:
  - Это - гидроразбиватель. Отсюда целлюлоза качается насосом в бассейн через смесительный ящик.
  - А для чего смесительный ящик?
  - Как для чего? Целлюлозу с водой чтоб смешивать.
   Целлюлоза в квадратном металлическом бассейне бурлила и кувыркалась. Титоси и Кэн стояли над ним на металлическом мосту с перилами. Насос подавал из смесительного ящика мощную комковатую струю. Кэн морщился от вони. Рабочий повел его мимо бассейна.
  - Дальше целлюлоза прет на очиститель, который убирает крупный мусор. А это - пульсационная мельница.
   Грохот усилился настолько, что Кэн уже не слышал ни слова, сколько ни напрягался. Титоси понял, что его не слышат, и потянул ученика к следующему бассейну.
  - Отсюда масса идет на две дисковые мельницы и мелется в кашу. Вот отсюда, из этого машинного бассейна... Пошли, пошли, не стой пеньком... Вот видишь, бак постоянного уровня? Через него масса идет на смесительный насос, а потом на вихревые конические очистители.
   Кэн задрал голову и смотрел, как серая масса бешено вращается в огромных прозрачных конусах.
  - Тута масса очищается от мелких примесей, которые в бумаге не надобны, - объяснял Титоси. - Насос разбавляет массу водой и шлет ее в узлоловитель, а уж оттудова масса прет на бумагоделательную машину. Ясно тебе?
   Кэн закивал головой. А ведь интересно! Интересно, только уж очень шумно. Мимо проходил начальник цеха Наото Миура, бросил на ученика цепкий взгляд. Титоси показал знаками: все в порядке.
   Обедал Кэн в столовой. Титоси туда не пошел, потому что носил еду из дома.
   В столовой встретился Хироси. Брат излучал недовольство.
  - Здорово влипли, - бурчал он, поглощая рис. - И вот так работать - с утра до ночи? Стоило ехать из дома, если здесь - то же самое? Работа и жизнь впроголодь.
  - А мне нравится, - громко сказал оглохший Кэн.
  - Посмотрим, что ты через месяц запоешь, - ответил Хироси.
   Смена длилась двенадцать часов. Вечером Кэн вышел за ворота фабрики совсем оглохший и теперь таращился вокруг, будто попал в иной мир. Хироси нагнал его у проходной:
  - И это что? Деньги? Тебе сколько заплатили?
  - Полторы иены. Только с них за вчерашний ужин вычли. И за обед.
  - В месяц сорок пять иен получится. Разве с них много отложишь? И в чайном доме с гейшами не посидишь. А ты хоть раз видел гейшу? Ну, не на улице? А чтобы поговорить?
   Кэн смеялся. Он сжимал в ладони первые в своей жизни заработанные деньги и был счастлив. Копить придется долго, но ведь накопится же когда-нибудь! Он накупит подарков родным и всяких сладостей для Ёсико и приедет домой, словно император.
  - А семьи заведем, жену на что содержать? А детей? Опять впроголодь?
   Кэну о детях не думалось. Когда при нем говорили "дети", он представлял себе младших сестер и братьев. И, конечно, Ёсико, которая почему-то пахла молоком, хотя молока не пила.
   Хироси бурчал без остановки. И вдруг замолчал.
  - Девушки, ты глянь!
   Кэн оглянулся и увидел стайку девушек с усталыми лицами. В ответ на заинтересованные взгляды парней девушки смущенно улыбнулись. Хироси сразу выбрал маленькую белолицую скромницу. Кэну понравилась другая, совсем юная, с бровями вразлет и маленькими пухлыми губками. Выяснилось, что девушку зовут так же, как сестру - Ёсико, отчего у Кэна оборвалось дыхание. Когда еще он увидит маленькую сестричку?
  - Ты давно здесь работаешь? - расспрашивал Кэн новую подругу.
  - Второй год.
  - О-о, - уважительно протянул Кэн. - А чем занимаешься?
  - Очищаю макулатуру, - отвечала Ёсико, мило улыбаясь розовыми губками.
  - От чего очищаешь?
  - От полиэтилена, мусора, тряпок, веревок, да мало ли что попадается.
  - А зачем пошла на завод?
   Девушка смущенно опустила ресницы:
  - Хочу накопить денег на свадьбу.
   Кэн от разочарования даже онемел. Но потом спросил все-таки:
  - Ты уже сосватана?
  - Нет. Но когда-нибудь я выйду замуж. Хочется, чтобы свадьба была красивой. Куплю себе свадебный наряд сиро-маку и шляпку цуно-какуси, а прическу сделаю в парикмахерской. Я уже много заработала, но на свадьбу все равно не хватит.
   Кэн выдохнул воздух: хорошенькая девушка еще не сосватана!
  - А много ли не хватает?
  - Не знаю, - простодушно ответила Ёсико. - Буду работать, пока не выйду замуж. Мне ведь уже целых пятнадцать лет!
  - А где твои родители?
  - Здесь, в Эсутору, в Нумано-Хата. Это далеко, поэтому я живу в общежитии.
  - Я тебя провожу.
   Девушка искоса глянула на Кэна, порозовела и спрятала смущенную улыбку. По пути Кэн выяснил, что у Ёсико есть еще четверо братьев и сестер и дедушка с бабушкой, старые-престарые. Хлопчатобумажное кимоно, давно потерявшее цвет, скрадывало ее фигурку. Кэн смотрел на шейку Ёсико и на тонкие запястья и гадал, что скрывается под мешковатым кимоно.
   Братья проводили подруг до общежития, поужинали прямо на улице, купив в лавке рисовых лепешек, и пошли бродить по рабочим кварталам.
  - Неужели на всю жизнь? Вот такая работа? - не успокаивался Хироси.
  - Ну, наверное, - отвечал Кэн. - Все ж работают.
  - Ух-х... ты никак не поймешь. Я б знал, не стал бы контракт подписывать. Будто мы женились на корпорации "Карафуто Когё". Всё ей отдать требуют.
  - Ну и не подписал бы, вернулся бы домой, а там что?
  - А, то же самое. Работа, только в море. Ты знаешь, уж лучше в море. Ладно, посмотрим, что дальше будет, - махнул рукой Хироси.

0

8

  Глава 14 ПЕРВЫЕ ИСКРЫ

  Копить оказалось непросто. Деньги утекали, как вода, хотя братья покупали только самое необходимое и очень скромно питались. Через месяц заработок повысили до четырех иен. "Новобранцев" расселили в общежитии для холостяков. Братья выбросили из комнаты старые татами, оставшиеся после прежних жильцов, и купили новые. На этом обустройство закончилось. В бытовой комнате стояло роскошество - электропечь, на которой можно было готовить.
   Теперь о детях очень даже думалось. Оба брата увлеклись подругами, с которыми познакомились в первый день. Много общаться с девушками считалось неприличным, зато их можно провожать после смены до женского общежития, неторопливо двигаясь по улице гурьбой по десять-двенадцать человек. Братья опасались, как бы любимых не сосватали без них. Заслать сватов они пока не могли, надо было сперва скопить денег. Вот где могли бы подсобить родители, но они были ой как далеко! Независимость обходилась дорого.
   Кэн попросил Ёсико дать ее адрес на всякий случай. Рядовая улица, как водится, никак не называлась, поэтому девушка нарисовала на листочке схему со своим домом. В выходной день Кэн пешком отправился туда. Он не собирался к ней в гости, это было бы верхом неприличия. Просто хотел посмотреть ее дом и, если повезет, увидеть издалека родителей. С ним, разумеется, пошел и Хироси.
   Ямасигай раскинул кварталы от фабрики до самого моря. Нумано-Хата - ближайшие к морю девять кварталов. Идти пришлось долго. Добравшись до парка, братья купили мороженого и плюхнулись на скамейки отдыхать. Солнца не было уже вторую неделю. Ветер тащил по небу бесконечные тучи, вздымал вдоль дорог пыльные вихри, которые потом волок вдоль узких улиц, осыпая белье на веревках. Дождя, однако, тоже не было. Обычная погода Карафуто. Со стороны сопок тянуло дымом - снова горели леса.
  - Пролилось бы, как следует, и погасило бы пожары, - произнес Кэн, оглядывая низкие тучи, неделю как готовые вот-вот разразиться дождем.
  - Найдем дом Ёсико - надо будет посмотреть, что там вдоль моря, - предложил Хироко.
   Нумано-Хата - "озерная сторона" - уютно расположился меж двух небольших водоемов. Кэн, сверяясь со схемой, вывел Хироси к озеру у подножия сопок и без особых хлопот нашел Центральную начальную школу высшей ступени, в которой размещалась женская гимназия. "Вот бы Ёсико туда, - размечтался Кэн. - Не возилась бы она тогда с макулатурой. Ничего. Женюсь на ней, и больше она работать не будет. Прокормлю семью сам". Рядом нашлось здание окружного лесничества, помеченное на схеме. Ориентируясь на него, Кэн отыскал среди тесно наставленных домов и жилище Ёсики. Надеясь увидеть ее родных, он подошел к низенькой ограде и заглянул во двор. Там цвели сиреневые ирисы и куст, усыпанный мелкими белыми розочками. Сёдзи было снято, но в доме никого не было видно. За домом виднелся огород. Из-под крыльца выскочил черный пес и залаял на Кэна.
   Из глубины домика выглянул старый дед:
  - Что там, Акира?
   Лай стал остервенелым. Мелькали белые зубы. Братья переглянулись и пошли прочь. Пес перемахнул через ограду и бросился вдогонку за гостями.
  - Акира, назад! Акира! - кричал дед.
   Куда там! Братья улепетывали что есть духу, а сзади наседал Акира и хватал их за голые икры.
   Прогнав парней целый квартал, пес отстал. Братья остановились, запаленно дыша.
  - Ну, познакомился? - съехидничал Хироси. - Отныне это твой первый родственник. Ну-ка глянь, штаны целы?
   Момохики, доходящие до середины икры, уцелели, зато ноги у обоих были покусаны до крови. Братья сорвали на обочине листья подорожника, размяли и вытерли кровь. За ближайшей оградой залаяла собака, и парни вздрогнули.
  - Пошли отсюда, пока весь Нумано-Хата на нас собак не спустил, - сказал Хироси. - Хоть дзори не потеряли...
   Братья отправились в сторону моря. Возле пруда неподалеку от морского берега они набрели на лисоводческую ферму. Полюбовались на холеных серебристых красавиц с шикарным переливчатым мехом. Лисички скакали по клеткам и бегали прямо по стенам.
   Приморская часть Эсутору называлась Хамасигай - "город на взморье". Вдоль берега тянулись три скучных узких улицы. Братья дошли до портового района, где располагались офисы почтово-пароходных и угледобывающих компаний, редакции газет "Эсутору Майнити Симбун" и "Нисикай Симбун", типография, телеграф и управление полиции.
   Эсутору понравился, но каждому по-разному. Кэн радовался своей причастности к симпатичному, деловому городу с неплохо налаженной жизнью. Хироси же опять разворчался.
  - Видел, какие особнячки отгрохала себе заводская элита? - зудел он. - С нашими хибарами не сравнить. Отдельно живут, у сопок, подальше от нас, рабочих. И школа для их детей отдельная.
  - Больница-то одна на всех, - заметил Кэн.
  - А врачи разные! А видел, какие апартаменты у мэра? В двухэтажном доме живет! А у бизнесмена Оидзуми, который держит лесопилку? Целый квартал занял!
  - Он же не один живет в квартале! Там его контора и дома работников, - возразил Кэн, которого тяготил разговор. - Что-то у тебя настроение в последнее время не очень.
  - Откуда оно будет, настроение, когда не знаешь, на чем сэкономить? Надоело. Съешь на ужин миску риса с рыбешкой, вроде сытый, а все равно бы чего-нибудь съел.
  - Привередничаешь. Рыба здесь дешевая, ешь, сколько влезет.
  - А, ну тебя, ничего ты не поймешь, глупая голова, - отмахнулся Хироси, да с такой досадой, что Кэну стало не по себе. Брат все время пытался до него достучаться, а он, Кэн, даже не прислушивается.
  - Ну, Хироси, какая тебе разница, как живут богатые? Испокон веков так было, - примирительно сказал он.
  - Ладно, - вздохнул Хироси. - Сегодня вечером пойдем в гости к моему мастеру-учителю. Там тебе все объяснят.
  - Что объяснят?
  - Пока еще сам не знаю. Мастер меня к себе позвал. Вместе пойдем. Цутибаси его зовут.
   ...В доме у Цутибаси было много народу. Сидели тесно. Кэн увидел и Титоси, удивился. Рабочий кивнул ему головой. Братья скромно сели около стены позади рабочих, которые подвинулись, уступая место.
   Цутибаси прокашлялся и взял слово. Он долго рассказывал, как трудно живется рабочим, да и всему японскому простому народу. Рассказывал о том, что дети едят не досыта и не получают самую простую медицинскую помощь, потому что она слишком дорогая. О том, как сложно прокормить, обуть и одеть многодетную семью. О том, что женщины вынуждены работать на тяжелом и вредном производстве, хотя их предназначение - заботиться о доме, огороде и растить детей. В то же время руководство завода каждый год вывозит свои семьи в метрополию, где тепло, много солнца и фруктов, и питаются богачи совсем не так, как простые рабочие. И на Новый год они всегда имеют суп дзони, а уж моти едят каждый день. По улицам их возят американские машины с личными шоферами, нашими нищими братьями. Жены руководителей фабрики ходят в шелковых кимоно, а дети посещают отдельную школу, окончив которую, они уедут учиться в Токийский университет, чтобы тоже стать руководителями и жить припеваючи. А наши дети закончат только обязательное шестилетнее образование и пойдут на завод, на самую тяжелую работу. И будут получать полторы иены в день, которые почти целиком уйдут на еду.
   Ничего нового Цутибаси не сказал, все это Кэн знал. Однако простые слова пробудили в нем обиду. Ведь и правда, досыта не наешься. И ничего, кроме работы, не видишь. Так и действительно жизнь положишь на фабрике.
  - Разве это справедливо: работаешь по двенадцать часов, с утра до ночи, а денег нет круглые сутки? - с пафосом вопросил Цутибаси.
  - Вообще-то, если честно, рабочие и не должны получать столько же, сколько руководство, - громко высказался тугой на ухо Титоси.
  - Нам и не надо столько же, - ответили ему. - Нам надо столько, чтобы семьи не жили впроголодь.
  - Это верно, - согласился Титоси.
  - И работать тяжело по двенадцать часов, - поднялся с места Хироси. - После смены в общежитие чуть живой приползаешь, чуть ли не на четвереньках.
  - Во! В самую точку! - похвалил его Цутибаси. - Есть у меня одна газета...
   Мастер зашуршал незнакомым изданием, расправляя измятые листы.
  - Здесь написано, что на западе рабочие трудятся по восемь часов в день. А получают больше.
  - А сколько они получают? - вытянул шею Хироси.
  - Тут в долларах все и в немецких марках. Все равно больше. А чем мы хуже? Работаем, как проклятые, света белого не видим, и зарабатываем на чашку риса.
  - Я вот совсем глухой, потому и кричу, - встрял Титоси.
  - А всё потому, что производство вредное. Пусть платят за наш труд по заслугам! - гневно произнес Цутибаси.
   Поднялся шум. Рабочие обсуждали свою нелегкую жизнь, проблемы и долго не могли успокоиться.
   Когда встреча закончилась и гости стали расходиться, Хироси поманил Кэна и подошел к Цутибаси:
  - А что вы за газету показывали?
   Мастер молча протянул газету парням.
  - О, коммунистическая! - удивился Хироси. - Откуда?
  - Этого я вам не скажу, ребята. За эту газету в тюрьму посадят и фамилии не спросят. Друзья передали с Хоккайдо, хорошие люди.
  - Значит, вы коммунист?
  - Нет. О нашем собрании знай себе молчите. Иначе поувольняют всех, да так, что потом на работу никуда не возьмут. Вам проще, у вас еще ни семьи, ни детей. А вот многодетным туго придется. Хорошо, что пришли, ребята. Мы не в первый раз собрались и еще соберемся, побеседуем. Надо что-то менять. Если ничего не делать, так всё и останется: работа от зари до зари и нищета.
  - А что надо делать? - спросил Кэн.
  - Требовать! Требовать, чтобы повысили заработок хотя бы в два раза и укоротили рабочий день. Только тогда будет легче.
  - Так кто ж ее повысит! - недоверчиво рассмеялся Хироси.
  - Вот! В этом все дело, - поднял палец мастер. - Идите домой и подумайте хорошенько над тем, что сегодня услышали.
   На улице Хироси толкнул Кэна локтем в бок:
  - Понял? Никто нам заработок просто так не повысит, это я тебе говорю! А не повысят - так и будем вкалывать и откладывать жалкие гроши.
  - Домой хочу съездить, сестренку повидать. Подарков хочу привезти всем, - ответил Кэн. - Получается, даже за год не накоплю.
  - Не накопишь! А еще ты жениться хочешь на своей Ёсико. Пойдут дети, чем кормить их будешь? А если начнут болеть? Так и будет всю жизнь твоя Ёсико копаться в мусоре.
   Кэна перекосило.
  - Да, братанище, надо что-то делать, - согласился он.

  Глава 15 БУМАЖНЫЙ ОГОНЬ

  В конце августа резко похолодало, да так, что по утрам изо рта шел пар.
  - Зажечь бы хибати, да дров не напасешься, - бурчал по утрам Хироси, споро натягивая штанишки и ляская зубами от холода. - До зимы еще как до Хоккайдо... Наесться бы до отвала, и никакой мороз не страшен. Как семейные-то живут, а?
   Кэн подумал о своей ненаглядной Ёсико. Заслать бы сватов, пока не поздно, но с пустыми карманами свататься было совестно. Женатым к ежемесячному заработку прибавляют пять иен. Кроме того, фабрика предоставляет жилье молодоженам, но за него тоже придется расплачиваться. Холостяцкое общежитие, комнатка на два татами - и то попробуй, расплатись! За эти сырые плесневелые стены, гнилой потолок и очередь в бытовую комнату к единственной электроплите на все общежитие! В комнатах-то готовить еду запрещается!
  - Ладно, чайку попили, теперь пошли, что ль, работать, - вздохнул Кэн.
   Начало событий он проглядел, потому что завязка произошла рядом с бумагоделательной машиной. Начальник цеха Наото Миура брезгливо ощупывал широкую бумажную ленту, которая неторопливо наматывалась с валов каландра* в огромный рулон на накате.
  - Брак погнали, вурдалаки, - ругался Наото. - Бумага шершавая.
   Цутибаси согласно кивал головой и кланялся.
  - Она и будет шершавой, - огрызнулся Хироси. - Это вон на той машине с суперкаландром она гладкая. А здесь суперкаландра нет.
  - Полторы иены штрафу с тебя непочтительное отношение к руководству! - рыкнул начальник цеха.
   Цутибаси, обильно потея, снова согнулся в поклоне.
  - С тебя пятьдесят иен за плохое качество продукции, - сказал ему Наото и повернулся, чтобы пойти дальше, но наткнулся на оскаленного Хироси. Кожа на скулах парня натянулась.
  - А с него за что? Нормальное у бумаги качество, такое и должно быть. Оно всегда такое на этой машине и лучше не будет!
  - Месячный заработок с тебя сдеру, мальчишка! Работает без году неделя и считает, что разбирается в качестве лучше, чем начальник цеха, который семь лет здесь проработал! Пошел вон, так тебя и разэдак!
  - Ну и сдирай, чтоб ты подавился! А у Цутибаси восемь детей, и на прошлой неделе младенец с голоду помер!
   В цеху было шумно: машины монотонно гудели, формируя и просушивая бумажное полотно, однако разговор на повышенных тонах был отлично слышен в радиусе двадцати метров. Рабочие с угрюмыми лицами наблюдали за происходящим.
  - Чего встали? Работать! - рявкнул Наото. Хироси, мстительно сузив глаза, нехотя подвинулся, уступая ему дорогу. Начальник цеха пошел, не оглядываясь. За спиной Хироси послышался грохот. Парень обернулся и увидел лежащего на полу мастера. Подбежал к нему, стал тормошить:
  - Цутибаси-сан! Цутибаси-сан!
   Глаза мастера чуть приоткрылись, обнажив страшные белки.
  - Он умирает! - вскрикнул, испугавшись, Хироси.
   К ним стали подходить рабочие. Один из них склонился над мастером и сказал:
  - Обычный голодный обморок. Ничего, сейчас оклемается.
   Толпа собралась большая. Цутибаси стал приходить в себя. Приподнявшись, он с тупым удивлением оглядел собравшихся людей.
  - Поднимайся давай. Не ровен час затопчем, - произнес один из рабочих с невнятной угрозой в голосе. - Вон и Наото-сан, легок на помине...
  - Это что еще за новости? - загавкал Наото, который увидел непорядок и вернулся. - А ну по местам все! Чего вздумали, демонстрации тут устраивать? Штраф с каждого по одной иене!
   Толпа не шелохнулась. От взгляда двух десятков мрачных людей в замызганных комбинезонах начальнику цеха стало не по себе.
  - По местам, я сказал! Всех поувольняю к чертовой бабушке!
  - Цутибаси-сан, глуши станок, - устало сказали в толпе.
  - Что?! Бунтовать вздумали? Я сейчас заглушу...
   Толпа двинулась на Наото. Начальник цеха замолчал и попятился. Ровный гул прекратился: бумагоделательные машины остановились. С соседних участков доносился грохот гидроразбивателей, пульсационных мельниц и очистных агрегатов. Оттуда уже стягивались рабочие, и их лица не предвещали ничего хорошего. Среди них Хироси заметил Титоси и Кэна.
   Наото затравленно огляделся в поисках отступления.
  - Так по сколько штрафу ты нам вломил, сукин сын? - с угрозой спросил один из рабочих.
  - За что мы тут горбатимся? Чтобы такие, как он, на Кюсю катались каждое лето? - возмутился другой.
  - За наш счет катаются, кровопийцы! Тут не знаешь, чем ребенка на ужин покормить, дитё голодное спать ложится, а этот брюхо себе нажрал на наши деньги! Полторы тысячи получает в месяц, а мастер участка - всего лишь двести!
   Рабочие загалдели. Голоса множило эхо огромного помещения.
  - Значит, бунт затеяли, голодранцы! А кто вам крышу над головой обеспечил, забыли? - выкрикнул Наото.
  - Уж не ты ли, нахлебничек ты наш? А ну иди сюда!
   Ряды сомкнулись вокруг начальника цеха. Тот вдруг заметался:
  - Расступитесь! Дайте дорогу! Это бунт! Остановитесь, безумцы! Опомнитесь! Я не виноват! Это руководство заставляет меня назначать штрафы! Оно даже план по штрафам дает на месяц! Это все они!
   К центру круга пробивался Ясуда, один из мастеров основного цеха.
  - Расступитесь! - кричал он. - Отпустите его! Мы не убийцы, нам его смерть ничего не даст! В ответ на силу мы получим насилие. Будем действовать по-другому!
   Ясуда пользовался среди рабочих авторитетом. Они расступились, освобождая Наото узкую тропу к выходу. Начальник цеха втянул голову в плечи и, по-волчьи озираясь, почти бегом покинул помещение. Его провожали полные ненависти взгляды.
  - Объявляю забастовку! - прокричал Ясуда. - Остановить производство! Идем к управляющему и предъявляем четкие требования. Затем возвращаемся на свои рабочие места и продолжаем работать.
   Агрегаты начали останавливаться. На цеха обрушилась тишина. Толпа повалила на улицу. Братья с трудом пробились друг к другу.
  - Наконец-то! - восторженно кричал Хироси на ухо оглохшему Кэну. - Наконец бастуем! Теперь всё изменится!
  - Его же чуть не разорвали, Хироси! - твердил своё Кэн, не слушая брата.
  - Поделом ему, захребетнику! - отвечал Хироси с опасным блеском в глазах. - Он мне штраф назначил - месячный заработок! Я бы его собственными руками разорвал!
   Кэн идти не хотел. Сам факт саботажа ужаснул его. Ведь он подписал трудовой договор, и то, что он сейчас делает - непорядочно. Оставаясь среди бастующих рабочих, он подрывал доверие тех, кто дал ему работу. Однако рядом шел брат, возбужденный, веселый, с горящими глазами, и Кэн не мог его бросить. Так же, как не мог оставить коллектив, который стал его семьей. В полном раздрае Кэн покинул цеха вместе со всеми.
   На территории собралась огромная толпа и двинулась в сторону управы. Несколько рабочих побежало в другие цеха и подсобные мастерские. Умолкли фрезы и пилы. Остановилась выгрузка леса с больших грузовиков. Люди в толпе возбужденно переговаривались и кричали.
   Здание управления встретило бастующих пустотой. Администрация получила информацию от Наото Миуры и разбежалась.
  - В элитные кварталы, к управляющему! - выкрикнул Ясуда. Толпа взревела и двинулась вслед за лидером. Позади осталась опустевшая территория, на которой установилась непривычная, пугающая тишина.
   Улица перед огромной толпой обезлюдела. Даже собаки, и те попрятались. Братья старались держаться рядом. Начал накрапывать дождь, которого никто не заметил.
   Рабочих встретила конная полиция. Позади отряда подъехал "Додж" управляющего. Забастовщики остановились, не прекращая шуметь и выкрикивать проклятия. Из автомобиля вышел Такахаси Хидэки в распахнутом европейском плаще. Полиция верхом расступилась, позволяя руководителю пообщаться с рабочими.
  - Что за безобразие вы тут устроили? - холодно осведомился Такахаси. - Немедленно возвращайтесь на свои рабочие места. Фабрика не должна останавливаться. Простой производства принесет корпорации убытки, которые будут возмещены за счет виновников.
   Рабочие загудели, как пчелы в улье. Ясуда выступил вперед.
  - Мы вернемся в цеха, но сначала выдвинем свои требования, - заговорил он. - Мы требуем в два раза повысить заработную плату!
  - Это всё?
  - Нет, не всё. Требуем сократить рабочий день до восьми часов. Кроме того, требуем уменьшить размер штрафов до пяти процентов от месячного заработка.
   Цутибаси беспокойно топтался рядом с братьями.
  - Плохо это кончится, ребята, - негромко сказал он, чтобы в гудящей толпе его услышали только Кэн и Хироси. - Не будет нам ни заработка, ничего. Выставят нас за ворота, да и дело с концом.
  - Это мы еще посмотрим! - ответил Хироси. - Эх, оружие бы, с полицаями мигом бы разобрались!
  - По вашей вине фабрика стоит, а вы еще и что-то требовать посмели? - зло заговорил Такахаси. - Если вы станете работать по восемь часов, я буду вынужден соответственно на треть урезать вам заработок. А если вы хотите ее в два раза увеличить, мне придется уволить половину рабочих, а остальные будут работать двадцать четыре часа в сутки! Всё. Разговор окончен. Все возвращаются на свои места. Где начальник отдела кадров?
  - Бежать изволил! - ответил Ясуда. Толпа зашумела и засвистела. Рабочие двинулись в сторону управляющего. Тот дал сигнал начальнику полицейского отряда и пошел к машине. Ряды полицейских сомкнулись и вклинились в толпу забастовщиков. В ход пошли хлысты и дубинки. Поднялся крик. Рабочие вцеплялись в одежду полицейских и стаскивали их с лошадей. "Додж" уехал, потащив за собой хвост пыли. Хироси рванулся вперед, в самую гущу событий, и Кэн его потерял. Цутибаси снова начал терять сознание и осел на землю. Пробиться через дерущуюся толпу не удавалось, к тому же полицейский огрел Кэна дубинкой по спине. Прямо над головой щерились желтые лошадиные зубы. Опасаясь попасть под копыта, Кэн стукнул кулаком по раздутым ноздрям лошади. Та, хрипя, попятилась, а Кэн полез через толпу в поисках брата. Нога наступила на что-то мягкое. Мельком он увидел, что идет прямо по растоптанному полицейскому, но свернуть в сторону не получилось. Со всех сторон его толкали разгоряченные, обозленные, кричащие люди. Загремели первые выстрелы. Послышались отдельные возгласы, крик усилился. Оставшиеся в седлах полицейские отступили. Когда отряд отъехал на приличное расстояние, один из них поднял пистолет и выстрелил в забастовщиков. Толпа всколыхнулась, в ответ полетели камни. Полицейский собрался было стрелять еще, но товарищи отобрали у него оружие.
   Отряд удалился прочь, а толпа победно завопила. Тут нашелся Хироси, который тряс табельным пистолетом полицейского:
  - Смотри, братанище, теперь мы - сила!
   Кэн настолько был потрясен событиями, что не смог ничего ответить. Больше всего ему хотелось покинуть забастовщиков, но это было опасно. Кроме того, он не мог оставить брата. Толпа двинулась дальше, перешагивая через убитых.
   Забастовщики перешли канал Масурао по автомобильному мосту и направились к сопкам, где раскинулся квартал фабричной элиты. Добравшись до дома Такахаси, рабочие стали громко скандировать и требовать открыть ворота. Никто не откликнулся. Металлическую ограду опрокинули. Дверь выбили. Дом встретил пустотой. Даже прислуги, и той не было.
  - Красного петуха ему! - заорали в толпе.
   Дом подожгли. Забастовщики рассыпались по поселку, круша стекла в окнах.
  - В сопки ушли, - говорили рабочие. - Руки чешутся добраться до этих глоток!
   Толпа оставила опустевшие жилые дома и набросилась на лавки и магазины. Начался разгром и грабеж. Ясуде это не понравилось.
  - Остановитесь! - призывал он. - Мы - честные люди, а не грабители и убийцы!
   Как ни странно, рабочие начали стягиваться вокруг Ясуды. Элитный околоток погрузился в тишину, только со стороны дома управляющего слышался настойчивый гул мощного пламени, пожирающего нарядный особняк, да кое-где еще слышался звон разбиваемых окон.
  - Поймите, вы даете повод полиции рассовать всех нас по тюрьмам за хулиганство и разбой, - увещевал Ясуда. - Наша цель - добиться повышения заработка и сокращения рабочего дня, а не устраивать в городе погром.
   Забастовщики поостыли и потянулись назад, к фабрике. Братья, шагая среди толпы, делились друг с другом впечатлениями. Хироси был очень горд трофеем, всё вертел пистолетом перед носом Кэна и хвастался.
  - Винтовочку бы еще, как в армии, да каждому, всё чего хочешь добились бы! - повторял он.
   На обратном пути толпа остановилась там, где произошла стычка с полицией. Рабочие уже успокоились. Оглядели погибших. Полицейских оставили, своих забрали. Среди них был и мастер Цутибаси. Вероятно, когда он упал, лошадь попала копытом ему в голову. Хироси, увидев погибшего учителя, растерянно заморгал и ссутулился. Только теперь он понял, насколько опасны игры в бунт. А ведь братанище, похоже, понимал это с самого начала! И Цутибаси-сан предупреждал!
  - Теперь отступать поздно, - сказал он Кэну. - Будем стоять до конца.
  - Где наши девочки, брат? - спросил вдруг Кэн.
   Хироси резко остановился. На него наткнулся идущий сзади рабочий и отвесил парню подзатыльник. Хироси даже не дернулся.
  - Вряд ли они на фабрике. Давай-ка к женскому общежитию сходим, - предложил Кэн, оглядывая кварталы, замершие в тревожном молчании. - Если они там, их надо отправить домой. Здесь опасно.
   Парни ни разу не заходили в женское общежитие, но они знали, как расположены окна любимых. Братья бросали в окна камни, пока девушки не откликнулись. Они сразу поняли, что хотят парни, и вышли из общежития с пестрыми узелками фуросики. Очутившись на неприветливой улице, обе задрожали от страха. Братья довели их до Ямасигая, где по-прежнему текла размеренная жизнь, словно ничего не случилось. Кэн и Хироси остановили двух рикш, помогли подругам усесться и оплатили проезд.
   От взгляда Ёсико Кэну хотелось взлететь на небо. Она полностью положилась на него, и смотрела так благодарно и так доверчиво! Ради этого взгляда он бы не то, что с бунтарского квартала, с передовой бы ее вывел!
   Уладив дело с подругами, братья вернулись на фабрику. Территория поразила неправдоподобной тишиной. Рабочие в цеха не заходили, рассыпались кучками и обсуждали сложившееся положение. Женщин не было. Горели костры, в котлах варился рис. Уже вечерело. Рядом с железнодорожным складом стояли пустые вагоны. Около одного из костров стоял Ясуда, говорил громко:
  - Больше никаких погромов! Производство будет стоять до тех пор, пока руководство не выполнит все наши требования. Территорию фабрики покидать не рекомендую, если не хотите неприятностей с полицией. За ворота выходить только большими группами и после согласования со мной. Продукты будем закупать в ближайших магазинах.
  - Сколько времени бастовать-то будем? - спросил один из рабочих.
  - Столько, сколько понадобится! - ответил Ясуда.
   На территорию заехало два грузовика с лесом. Узнав, что случилось, шофера изменились в лице и развернули грузовики обратно.
  - Надо написать письмо главе корпорации, - предложил Титоси. - Рассказать, как нам живется, объяснить, что на наш заработок прожить нельзя, и просить о милости.
  - Главе корпорации! - с насмешкой ответил Ясуда. - Господин Хэйдзабуро озабочен только своей выгодой. Он не станет отрывать от себя, чтобы платить нам больше.
  - Тогда написать мэру Эсутору и губернатору Такеши Имамуре, объяснить, что произошло, и что рабочие от голода теряют сознание.
   Предложение Титоси поддержало несколько рабочих.
  - Мэру до нас и дела нет. Губернатору тем более, - отрезал Ясуда.
  - Тогда - премьер-министру Сайто Макото в Токио и нашему императору Хирохито.
  - Никто не примет нашу сторону, никто не поможет. Нам самим придется отстаивать наши права, - ответил на это Ясуда. - Не сумеем - значит, всё останется по-прежнему.
   Утром в цеха никто не пошел. Фабрика стояла. В половине девятого к распахнутым воротам подъехал "Кадиллак" градоначальника, "Додж" Такахаси Хидэки и грузовик с полицейским отрядом. Полицейские высыпали из грузовика и выстроились в шеренгу. Из автомобилей вышли мэр и управляющий и встали впереди строя. Две сотни рабочих сгрудились вместе. Установилась тишина. Ясуда выступил вперед и четко продиктовал требования.
  - Руководство фабрики вчера дало вам разъяснение, почему не может выполнить эти требования, - заявил мэр. - Да, сейчас нам приходится туго. В метрополии экономический кризис. Потерпите немного, потом будет легче. Буквально год или два, и мы преодолеем кризис. Сейчас всем трудно. Возвращайтесь в цеха и работайте. Обещаю, что никто не будет наказан за беспорядки, которые вы вчера учинили. Даже несмотря на то, что были убиты два блюстителя закона.
  - Наши люди тоже были убиты, - ответил Ясуда. - Они погибли, отстаивая наши права. Если мы отступимся - значит, они погибли напрасно.
  - Совершенно напрасно, - процедил управляющий.
   Среди рабочих прокатился недовольный, опасный шелест.
  - Я связался с руководителем корпорации Хэйдзабуро, - сказал Такахаси. - Я не имею права принимать решения без его согласия. Господин Хэйдзабуро категорически против повышения заработной платы, потому что это неизбежно приведет к убыткам. Если вы не прекратите бунт добровольно, вам придется иметь дело с полицией.
  - Мы уже имели с ними дело, - выкрикнул Хироси, сжимая в руке пистолет.
  - Это забастовка, а не бунт, - уточнил Ясуда, обращаясь и к руководству, и к своим.
  - Я собрал усиленный отряд, который только ждет команды, - предупредил мэр. - Если подавить бунт не удастся, вы будете иметь дело с военными.
  - Так они вас и послушаются, - ухмыльнулись в толпе.
  - Я беседовал вчера с губернатором Карафуто, - ответил градоначальник. - Господин Такеши дал согласие задействовать вооруженные силы для подавления бунта. Как видите, я пока пытаюсь решить конфликт малой кровью.
  - Они на нас вояк натравить хотят, слышите? - бросили из толпы.
   Послышались угрожающие выкрики. Полицейский кордон перестроился и загородил сливки общества.
  - Эх, не успел, - сокрушенно произнес Хироси. Он подпрыгивал на одном месте с пистолетом в руке, пытаясь разглядеть через головы, что происходит впереди. - Пристрелить бы кого-нибудь из них... Не успел!
   Полицейские двинулись на рабочих. Началась страшная, кровавая драка. Братья ринулись вперед вместе со всеми. Перед глазами Кэна мельтешили дубинки, вытаращенные, налитые кровью глаза, оскаленные зубы. Одного полицая уже повалили и теперь дружно затаптывали ногами. Кэн получил несколько болезненных ударов дубинкой, отчего у него на секунду помутилось в голове. Хироси бил полицейских пистолетом. Выбившись в драке на передний фронт, парень увидел, что градоначальник уже уехал, Такахаси садится в "Додж", а к фабричным воротам подъезжают шесть грузовиков с полицейскими.
  - Ах, сволочи, - прошипел Хироси, вскинул пистолет и выстрелил в управляющего.
   Пуля скользом срикошетила от щеголеватой дверцы автомобиля рядом с Такахаси, оставив безобразную вмятину. Управляющий обернулся и торопливо сел в автомобиль, который сразу рванул с места. Хироси получил сокрушительный удар в висок дубинкой и рухнул на землю. Пистолет тут же подобрал полицейский.
   Кэн видел, что Хироси стрелял в управляющего и упал от удара дубинкой. Вырвался из дерущейся толпы, подбежал к лежащему брату и схватил его за плечи. Голова Хироси безжизненно моталась.
  - Убили...
   Кэн оглянулся и увидел, как из грузовиков выскакивают полицейские. Много полицейских. Сзади его сцапали за шиворот:
  - Твой дружок?
   Краем глаза Кэн увидел форму, крутнулся вокруг своей оси, выдрался из цепких пальцев полицая и бросился прямо под ноги подкреплению. Те от неожиданности не успели его остановить. Поднырнув под колеса грузовиков, Кэн сиганул по улице, как заяц. Оглянувшись через плечо, он увидел погоню. "Хироси стрелял в управляющего. Не отстанут!" - сообразил Кэн и прибавил шагу. Послышались сухие хлопки выстрелов, под ногами взлетели фонтанчики пыли.
   В Ямасигае стрелять перестали. Но и погоню не бросили. За Кэном гнались двое полицейских. Расстояние от фабрики до кварталов Нумано-Хата парень покрыл за десять минут. Оторваться от преследователей не удавалось. Ноги сами несли его сюда, он даже не сразу понял, куда бежит. А когда понял, ужаснулся: он ведет полицейских к дому Ёсики! Ноги подкашивались. Во рту стоял привкус крови, перед глазами маячили круги и пузыри. Тренированные парни из полиции стали догонять и снова вытащили оружие.
   Спасения не было. Они схватят его, изобьют, потом будут бить в участке, а потом посадят, как соучастника. Да еще попытка убийства управляющего! Перепрыгнув через ограду, Кэн пробежал несколько дворов подряд, одним шагом преодолел знакомое крыльцо и метнулся в открытый проем дома.
   Дед сидел посреди комнаты и подслеповато щурился, пытаясь разглядеть гостя. Кэн шмыгнул за фусуму, где и столкнулся с Ёсико.
   Девушка взвизгнула.
  - Кто там, Ёсико? - заскрипел дед.
   Во дворе отчаянно загавкал пес Акира. Кэн, хрипло дыша, приложил палец к губам, умоляюще глядя на подругу.
  - Тут нету никого, деда! - крикнула внучка.
   Дед кое-как поднялся на ноги, не зная, куда идти: разбираться с неожиданным гостем или проверить, отчего собака надрывается. Ёсико сунула парню старое женское кимоно и платок. Пока Кэн, застревая в широких рукавах, торопливо натягивал кимоно, она повязала ему платком взмыленную голову. А сзади ловко соорудила пышный бант оби. И выскочила из дома встречать полицейских. Дед, путаясь в междометиях, отзывал от них пса.
  - Вы прячете бунтовщика, - заявил один из полицаев.
  - У нас никого нет, только мы с дедом и мама, - растерянно ответила Ёсико.
   Полицейские, не разуваясь, прошли в дом. Оба тяжело дышали. За фусумой некрасивая женщина, стоя на коленях, поклонилась им, явив взору роскошный бант на спине. А тут еще бабушка с огорода пришла на шум.
  - Никого, - заключил один из полицейских, пытаясь выйти из домика, в то время как бабушка старалась войти.
  - Упустили, так его и эдак, - ругнулся второй. - Лучше б остались на месте. Тащись теперь пешком через полгорода...
   Гости ушли. Ёсико заглянула за фусуму, где сидел наряженный Кэн, и засмеялась.
  - Что, смешной? - сконфузился парень, срывая с головы косынку и тщетно пытаясь развязать бант на спине. Оби стянулся безнадежным узлом.
  - Испугалась, - оправдывалась Ёсико сквозь смех.
  - Ай-яй-яй, - покачал головой дед, увидев парня в женском кимоно у себя дома.
  - Деда, это рабочий с фабрики. За ним гналась полиция, - объяснила внучка.
  - Что ж теперь делать? Садитесь. Ёсико, приготовь чаю нам с гостем. Побеседуем...
   
   Поздно вечером Кэн осторожно вернулся в общежитие. Комната встретила его мертвой пустотой. Кэн знал, где Хироко складывал сэкономленные деньги. Надо будет передать их родителям. То, что останется от похорон. Не было сил залезть в скудные пожитки брата, посмотреть, сколько ему удалось скопить. Как-нибудь потом. Потом...
   Общежитие затаилось. За фанерными перегородками обычно слышались разговоры, хохот, звон посуды. Сегодня холостяцкое жилье стыло безмолвием.
   Далеко его забросила судьба! Жил бы ближе - съездил бы домой. Скопилось немножко, на гостинцы хватит. На дорогу - нет. Сестричка ждет... Мысли о ней уже почти не тревожили, подмятые последними событиями.
   А про Хироси как рассказывать? Как родителям сказать, что сын погиб? Кэн вскочил, забегал по комнатушке. Татами скрипели под ногами. Письмо писать надо... И девушке его сообщить придется. Кэн живо представил себе, как девушка Хироси плачет, склоняясь над своей макулатурой, а ее руки, мокрые от слез, отделяют бумагу от целлофана и вынимают из тетрадей металлические скрепки, словно живут сами по себе, отдельно от хозяйки.
   Закаменело в груди, вздохнуть нельзя...
   Сидеть в пустой комнате было невыносимо. Идти на улицу - страшно. Кэн подумал о Ёсико - словно чуть-чуть приподнял на груди тяжелый камень. Дышать стало легче. Дед выслушал рассказ о забастовке и о брате, громко переспрашивая через каждое слово. Кэн уже знал, что так громко разговаривают глухие люди. "Если меня не уволят, скоро и я стану таким же глухим, как дед Ёсико", - подумал он. Дед не пустил его на улицу. Безделье пополам с горем давило Кэна, и он до вечера провозился на огороде вместе с девушкой.
   Родители пришли, когда парень уже собрался возвращаться в общежитие. Отец вернул гостя к столу, пригласил разделить скромный ужин, который приготовила Ёсико к приходу родителей. Так и познакомились. Кэн и словом не заикнулся о сватовстве, было ему совсем не до того. Только на обратном пути, шагая по деревянным тротуарам, он подумал, что, пожалуй, понравился родителям девушки. Уж деду - точно.
   ...А может, Хироси не убили?! Может, он в полицейском участке? Или в больнице? Кэн снова забегал по комнате.
   Самая длинная ночь в его жизни, наконец, кончилась. Чай в горло не полез. Парень пошел на фабрику, настороженно озираясь на каждом шагу. Внутренне он подготовился к аресту, но все равно боялся.
   Цеха грохотали, как и прежде. Рабочих было гораздо меньше, но они работали. Наото Миура, как и прежде, похаживал между машинами. Слов за шумом слышно не было, но по энергичному движению губ Кэн понял, что начальник цеха гавкает, как обычно. А может, и громче.
   Титоси обрадовался:
  - Жив, башка деревянная! Я уж думал - не затоптали ли тебя вчера случаем? Или в участок... того... Эх... Работать будем, как чертенята в аду у католиков. Видишь - мало нас осталось. Остальные на допросах отдуваются. Выпустят, наверное, так ведь и поувольняют.
  - Хироси не видел?
  - Видел, как же... Убили его. Завтра после работы будем хоронить всех погибших.
   На грудь, казалось, снова лег проклятый камень. Остался Кэн один-одинешенек. Вокруг столько людей, все - члены его фабричной семьи. А он - один. Надо писать письмо в Сакаэхаму, надо каким-то образом сообщить его девушке. Ёсико... Хорошо, что есть на свете Ёсико. За мысль о ней парень уцепился, как за спасательный круг. Крикнул Титоси:
  - Где Ясуда?
  - Как где? Арестовали. Будут судить, посадят.
   "Если полицейские меня узнают, то тоже посадят", - подумал Кэн. А ведь его могут и не опознать! Преследователи не видели его лица, только спину. Сунув губы в глухое ухо мастера, он спросил:
  - Заработок-то повысили?
   Титоси рассмеялся и махнул рукой. Смех потонул в грохоте агрегатов.
   Напрасно погиб Хироси, совсем напрасно...

0

9

Глава 16 НАУЧИТЬСЯ ПРЕКРАСНОМУ

Без шлифовки и алмаз не блестит.
  Японская поговорка.

   Турешмат с поклоном встретила Шиму, который вернулся с работы. Вид у нее был счастливый.
  - Казуки прислал письмо, - сообщила она и тут же вытащила из рукава конверт.
  - У меня тоже новость, - ответил Шима и показал свежий выпуск "Карафуто Симбун". - Все айны, которые живут в губернаторстве Карафуто, в этом году получат японское гражданство.
  - Наконец-то, - улыбнулась Турешмат, отдала письмо Шиме и начала накрывать на стол. - Портсмутский договор заключен в 1905 году, уже 33-й, а народ айну до сих пор никаких прав не имеет. В России вон все айны и даже гиляки - граждане и имеют с русскими равные права. Правда, я слышала, что их тоже согнали в отдельные районы, как и у нас.
  - Не совсем так. В 30-м русские создали на острове национальный район, который называется Вискиво. Слышал, будто нивхи селятся там добровольно, насильно их туда никто не гонит. Наверное, так и есть, раз уж наша пресса молчит. Я был в тех местах в 24-м. Помню, там было гиляцкое стойбище. Айнов там тоже видел, но совсем мало. За те пять лет, пока мы занимали север Карафуто, там не создали ни одного поселения для аборигенов.
  - Тири Масихо* наверняка счастлив! Наконец наш народ на Карафуто получит все права!
  - Я еще не видел нашего учёного друга. Завтра в гимназии поздравлю его. Что сын-то пишет?
   Турешмат протянула письмо. Шима заволновался, развернул его, стал читать.
  - Поселился в общежитии. Предметы пока общеобразовательные, по специальности нет ни одного.
  - Чем он там питается - ничего не написал, - с тревогой сказала Турешмат.
  - Подожди, маленькая... История, психология, два языка... Журналисту всё это понадобится.
  - Я не пойму, что такое "арбайто"? Он хочет найти арбайто. Может, на Хоккайдо девушки так называются?
  - Арбайто... Похоже на немецкое слово. Приработок! Он хочет подрабатывать.
  - Шима, напиши ему. Не надо ему никакого приработка, пусть учится. Первый год самый тяжелый. Отучится первый курс - тогда другое дело.
  - Да, Турешмат, пусть лучше учится. Мы не бедствуем, поддержим его. На каникулах домой приедет. Порт Вакканай* уже достраивается, скоро в Отомари наладится паромная переправа, Казуки будет не так сложно ездить домой. В конце концов, Вакканай строят именно для связи с Карафуто.
  - А зимой как? На зимних каникулах он останется в Хакодате?
  - Зимой паромы будут ходить за ледоколами. Правда, это еще не значит, что наш великовозрастный ребенок захочет ехать домой на каникулах. Зови Ибуру, пусть идет ужинать с нами.
   
   Вместе с первым осенним вздохом в селенье Отиай явились переписчики. Жители их уже ждали, предупрежденные прессой заранее. Кеитаро с умным видом супил брови, всматривался в паучки иероглифов, отпечатанные на опросном листе. Забыл, всё забыл! Кое-какие иероглифы казались знакомыми, но это положения не спасало. Переписчик помощь не предлагал, не желая обижать респондента, ждал, когда старик попросил об этом сам. Шика с извиняющей улыбкой мягким жестом забрала у отца лист и стала задавать вопросы.
  - Шестьдесят три года... Четверо детей... Внуков... Шика, сколько детей у Сакуры? Внуков девятнадцать, - степенно отвечал Кеитаро. - Начальное образование. Нет, четыре года. Шестилетку ввели позже, в 41-м году эпохи Мэйдзи. В 1907-м, значит. Ничего-то вы, молодые, не знаете. Больше нигде не учился. Нету у меня никакой специальности, крестьянин я. Большое хозяйство, чиксамбо, восемьдесят тысяч цубо земли. Двадцать семь гектаров, да. Дети у меня - те грамотные, со специальностями. Учитель, медсестра. Ну, да их там и опросят, в Сакаэхаме. А старший сын погиб в 39-м году правления Мэйдзи, на Карафуто. А Монтаро...
   Переписчик не перебивал, вежливо слушал, хотя то, что старик рассказывал, к переписи отношения не имело.
  - Много вопросов в этот раз, - покачал головой Кеитаро, когда переписчик опросил всех домочадцев и удалился. - И всё по профессии, по специальности, вопрос на вопросе! Нету у меня никакой профессии... Вот Кэн - тот молодец. Где там письмо от него, Шика? Почитай-ка его еще раз.
   Письмо Кэна хранилось в деревянной шкатулке, которая стояла в нише токохомы. Шика вытащила его, бережно развернула и стала читать. Кеитаро слушал и кивал головой.
  - ...На почетном месте отца сидел мой учитель, мастер участка Титоси...
  - Значит, достойный человек этот Титоси, раз на свадьбе заменил отца, - в который раз заметил Кеитаро. - Так что, не переводят его в Тойохару?
  - Не переводят, отец, - в десятый раз ответила Шика.
  - Может, потом переведут. Все восемь бумажных фабрик теперь в одних руках - могут и перевести хорошего рабочего. Дочка, как фирма-то называется?
   Шика сунулась в письмо:
  - Корпорация "Оодзи Сэйси".
  - Какая им тогда разница, где будет работать наш Кэн: в Эсутору или в Тойохаре?
  - В Тойохару его не точно не переведут, - ответила Шика. - Там в основном местные работают.
  - Тогда хотя бы в Маоку. Тоже далеко, но все ж поближе. Приехал бы хоть раз, показал бы свою Ёсико.
   Кеитаро оглянулся на маленькую Ёсико, крутившуюся рядом. Девочка увидела, что на нее смотрят, и тут же спросила:
  - Деда, а Кэн приедет?
  - Приедет, малышка, - улыбнулся Кеитаро. - Не узнает он тебя, большая стала.
   Ёсико разулыбалась.
  - Совсем отощала, - вздохнула Шика. - Кэн сердиться будет, когда ее увидит.
  - Когда он теперь приедет, коль женой обзавелся? - ворчливо ответил Монтаро и повернулся к дочке:
  - Ничего. В окия как раз такие девушки ценятся - чтобы насквозь светились. - Хочешь стать гейшей, Ёсико?
  - Хочу, - простодушно ответила девочка и сунула в рот большой палец.
   
   Экономический кризис, начавшийся в Японии в 1929 году, был преодолен в 33-м. В 1934 году Гражданское управление губернаторства Карафуто рапортовало в метрополию, что на острове созданы все условия для полноценной жизни. В 1935-м все правительственные газеты, а за ними и частные, опубликовали итоги управления островом. На первом месте стояла рыбная промышленность, в которой было занято 65 тысяч человек. Животноводство и лисоводство процветали. На Карафуто засевалось более сорока видов сельскохозяйственных культур. Уголь добывался на 36-ти шахтах, работало более ста кирпичных заводов. В 1935 году открылась воздушная линия Саппоро - Тойохара, началось строительство аэродромов.
   На этот же год пришелся пик печатного дела. На Карафуто выходило 50 журналов и 48 газет, из них 16 - ежедневных. Медицина оставляла желать лучшего, поэтому упор делался на профилактику. Каждый житель 1-2 раза в неделю бесплатно проходил медицинский осмотр. Действовала Молодежная организация "Карафуто Сэйнэн-дан", учрежденная в 1925 году. Низовые ячейки организации работали в школах и на предприятиях.
   На острове работало великое множество предприятий пищевой отрасли: 31 завод рисового производства, 20 - по производству сакэ, 3 спиртзавода, 2 завода по производству технических масел, 10 - сои, 8 крахмальных фабрик, 3 мельницы, 2 хлебопекарни, 4 мыловаренных завода, кислородное производство, сахарный, кондитерский, галетный, фарфоровый, колбасный, макаронный, фармацевтический заводы, завод по производству пихтового масла.
   В 1935 году на Карафуто проживало 322 475 человек - треть миллиона.
   Экономика поднималась стремительно - благодаря упорному, изнурительному труду народа. Японский труженик - усердный, добросовестный и законопослушный. В то же время он сдержан в своих потребностях. Его цели совпали с экономическими задачами правительства: вырваться из нищеты и отсталости. Все граждане страны работали на будущее. Пусть не мы - пусть дети будут жить в высокоразвитой стране! Ведь деревья сажают предки, а под тенью стоят потомки**. И, видя, как в пустом пространстве поднимаются заводы, прокладываются дороги и строятся аэродромы, труженик понимал: детям и внукам достанется высокоразвитая страна.
   
   Отец и дед долго не могли принять решение, отдавать Ёсико на обучение в окия или нет, но весна 1936 года поставила точку в размышлениях. Семья не голодала, но весной все же пришлось довольно туго. Монтаро съездил в Тойохару и в одной из окия договорился с владелицей, госпожой Абе Изуми, показать восьмилетнюю Ёсику. Раньше девочек продавали, но теперь закон не позволял торговать детьми. Девочек набирали из зажиточных семей, которые могли оплатить дорогостоящее обучение. Абе недавно лишилась дохода сразу от двух гейш, в ближайшие год-два ее могла покинуть еще одна, надо было думать о следующем "поколении". Именно в это время никто не отдавал в ее окия девочек. Абе решила взять на себя расходы на обучение гейши, но только если "товар" того стоит.
   Монтаро повез дочку в Тойохару. Ёсико тайком от отца нервно грызла ногти. Она боялась, что не подойдет, и отцу откажут. И тогда она никогда не станет гейшей. Не меньше пугала мысль, что ее возьмут на обучение.
   Госпожа Абе Изуми жила в двухэтажном деревянном доме со стеклянными окнами. Поклонившись гостю, она взяла Ёсико за щеки сильными пальцами и всмотрелась в лицо.
  - Мордашка вытянется... Глаза широкие и длинные, подтянутые к вискам, кожа тонкая и светлая. Ресницы не слишком длинные, но густые. Три родинки на щеке, но они совсем маленькие и не портят лица. Их не будет видно под макияжем. Брови... Брови - твое богатство, Ёсико. Будто каллиграф рисовал.
   Хозяйка задрала девочке рукав кимоно, осмотрела запястья, увидела обгрызенные ногти и брезгливо поморщилась.
  - Руки натруженные, но это поправимо. Оставляйте. Будем учить.
  - Видеться с дочерью можно?
  - Нет. Свидания запрещены. Можно только писать письма. В четыре часа дня подойдите сюда. Придет нотариус, оформим договор на пять лет.
  - Значит, я пять лет не увижу дочь?
  - Именно так. По окончания срока договора будем решать, продлять его или нет.
   Монтаро не стал обнимать дочь, ушел. Ёсико, оставшись в большом незнакомом доме со строгой на вид хозяйкой, испугалась.
  - Хатамото Ёсико, - произнесла Абе. - Огородное пугало, вот как. Ужасная фамилия.
   Дом казался холодным. Абе-сан пугала неприветливым лицом. На глаза сами собой навернулись слезы.
  - Это что? Немедленно перестань! Плакать здесь запрещено, - строго сказала хозяйка. - Вот так. Заплаканное лицо и пчёлы жалят.** Зови меня ока-сан*.
  - Хорошо, - отозвалась Ёсико и не узнала своего собственного голоса, ставшего вдруг совсем тоненьким.
   Абе отвернулась от нее и позвала:
  - Юри!
   Из-под лестницы, ведущей на второй этаж, выбежала девочка одиннадцати или двенадцати лет и торопливо поклонилась хозяйке.
  - Это Ёсико. Она будет жить с тобой. Проводи ее в комнату.
  - Хорошо, ока-сан, - почтительно ответила Юри, снова поклонилась и повела Ёсику за собой.
   Комната была маленькая и светлая.
  - Я - майко, ученица. Старшая сестра обещает через год уже брать меня с собой в чайные дома, - похвасталась Юри. Ёсико подавленно молчала. Ей отчаянно хотелось домой.
  - Нас сейчас пятеро, с тобой - шестеро. Нас недавно покинули сразу две сестры. Они нашли себе данна.
  - Что нашли? - не поняла Ёсико.
  - Данна, покровителя. Они очень богатые и купили для них отдельные дома. Поживешь с нами несколько лет, а потом тоже станешь майко. Но только если понравишься ока-сан.
  - А если не понравлюсь?
  - Тогда ока-сан разорвет договор и отправит тебя домой, - пожала плечами Юри.
   Договор еще не был заключен. Ёсико хотела домой прямо сейчас. "Придет папа, я попрошу его забрать меня отсюда", - решила она.
  - Мне пора, сейчас начнутся занятия. Старшая сестра будет учить меня танцу. Я хорошо танцую, а ока-сан почему-то не нравится. Зато я пою лучше всех в окия!
   Танцы, пение...
  - А чему еще учит старшая сестра?
  - Тебя будет учить другая сестра. Ну, если ты станешь майко, конечно. И ока-сан тоже учит.
  - И чему же они учат? - нетерпеливо спросила Ёсико, видя, что Юри направляется к выходу.
  - Красоте, - ответила та, уходя. - Прекрасному.
   Прекрасному... Здесь учат прекрасному. Если Ёсико останется здесь и будет стараться, она станет гейшей. Она видела гейшу только один раз, издалека, когда была с родителями в Тойохаре. Неужели она сама станет такой? Невероятно... Но до чего же хочется домой! Почему тогда Юри домой не рвется? Может, привыкла? Мама говорила, что привыкнуть можно ко всему.
   Отец пришел в назначенное время, чтобы подписать договор с владелицей окия. Ёсико сдержанно попрощалась с ним, не смея плакать при ока-сан.
   И все-таки она плакала, тайком, по ночам, тоскуя по дому и родным. Пять лет разлуки представлялись вечностью, которая никогда не кончится. А вдруг без нее приедет брат Кэн? В прошлом году он приезжал из Эсутору. Угощал сладостями, подарил сестрам по кимоно. Ей досталось самое красивое. Каким-то нюхом она чуяла, что брат именно ее любит больше всех в семье. А жену он не привез, потому что не с кем было оставить двух маленьких детей. Интересно, какая она? Наверное, похожа на нее, Ёсико, ведь имена у них одинаковые.
   А потом плакать перестала. И ногти грызть тоже перестала. Что же это за гейша с обгрызенными ногтями?! В окия у нее не было ни минуты свободной. У Абе Изуми работали три полноправные гейши и обучались две майко. Учеба тоже считалась работой.
   Ёсико обслуживала пять девушек и саму хозяйку. Еду готовила кухарка, она же мыла посуду. Остальные заботы легли на плечи восьмилетней воспитанницы. Привыкшая к труду деревенская девочка справлялась с нагрузкой, но все равно было тяжело. Если ока-сан была недовольна работой, она наказывала Ёсико - ставила в угол на колени и держала там по полчаса, а то и по часу, если у девочки не было срочной работы. И, разумеется, подолгу ругала. Майко говорили между собой, что в других окия хозяйки бьют своих воспитанниц. В доме Абе Изуми такого не случалось ни разу.
   Воспитанницы называли друг друга сестрами. Девочки часто дразнили Ёсико, обзывая огородным пугалом. Та обижалась. Надо сказать, что они дразнили и друг друга. Спустя некоторое время, когда Ёсико пообвыклась, она стала относиться к раздорам точно так же, как у себя дома. Как известно, родные братья и сестры не слишком-то церемонятся друг с другом. Семейная жизнь в девичьей среде становилась привычной.
   Сестры-майко научили ее ухаживать за кимоно старших сестер. Никогда в жизни Ёсико не видела такой роскошной одежды. Как-то раз, напортачив с кимоно, она получила от старшей сестры отменный нагоняй.
  - Знаешь, сколько это кимоно стоит? - негодовала Мисаки. - Оно стоит дороже "Бьюика"!
   Ёсико стояла по-солдатски навытяжку, вся багровая от стыда, и мечтала провалиться сквозь землю.
  - Кто возместит такой убыток? Ока-сан, если узнает, немедленно отправит тебя домой!
   Ёсико упала на колени:
  - Простите меня, пожалуйста, я не хотела, не хотела...
  - Что, домой не хочется? Или кимоно жалко?
  - Кимоно жалко, - пролепетала Ёсико. - И домой хочется...
   К изумлению своему, Ёсико услышала, что Мисаки смеется.
  - Ты невозможная, имото! Значит, не боишься, что ока-сан выгонит тебя из окия?
  - Боюсь, - ответила Ёсико и подумала, что и правда боится, как бы Абе Изуми не отправила ее домой.
  - Кимоно, увы, испорчено безнадежно, - уже спокойно сказала Мисаки. - Эти разводы после пятновыводителя теперь так и останутся. Работать в нем нельзя. Мне придется сообщить об этом ока-сан, никуда не денешься. Я поговорю с ней, чтобы она не наказывала тебя слишком строго.
  - Спасибо, - пролепетала Ёсико, загоняя обратно непослушные слезы.
   Мисаки отпустила ее. Чуть позже ее вызвала к себе Абе Изуми. Ёсико от страха не чувствовала ног, пока шла к ней в комнату. Боялась напрасно. Ока-сан ограничилась длинным выговором, отчего Ёсико опять бухнулась на колени в поклон.
  - Кимоно гейши - вещь очень дорогая, - сказала ока-сан напоследок. - Наказывать тебя смысла нет, этим его не вернешь. Я вычту с тебя его стоимость, когда ты начнешь зарабатывать.
   Ёсико вышла из комнаты хозяйки на негнущихся ногах. Никогда она больше не допустит такой оплошности! Никогда не огорчит ни Мисаки, ни матушку.
  - Ёсико, тебя Мисаки зовет! - сказала Юри, когда та пришла в свою комнату.
   Девочка поплелась на второй этаж.
  - Ну, что? - спросила ее старшая сестра.
  - Ока-сан сказала, что я возмещу стоимость кимоно, когда буду зарабатывать.
   Мисаки качнула головой. Какой красивый, величавый жест! Как и все жесты старшей сестры. Нет, Ёсико никогда так не научиться!
  - Понимаешь, что это значит?
  - Нет, - Ёсико старательно качнула головой, как Мисаки. Старшая сестра засмеялась:
  - Глупая! Это значит, что домой ты поедешь еще очень нескоро. Ока-сан решила оставить тебя в окия. Ты ведь смирная, как буренка на лугу. А смирение - лучшая добродетель. Иначе ты бы уже завязывала свои кимоношки в фуросики.
   
   Спустя два года Ёсико стала майко и получила новое имя, Акеми - Ослепительно Красивая. Крестьянская девочка росла на удивление хорошенькой. Мисаки стала обучать ее прекрасному... К тому времени ока-сан взяла на обучение еще одну девочку. На новенькую легли домашние заботы Ёсико.
   А у нее самой по-прежнему не оставалось свободного времени. Утром она посещала школу, потому что шестилетнее образование было обязательным. Все остальное время посвящалось обучению в окия. Спать укладывались поздно. Часто приходилось ждать ночного возвращения старшей сестры из чайного дома или ресторана, чтобы помочь ей разоблачиться. Теперь Акеми-Ёсико носила особую прическу варэсинобу, которая не позволяла ей по-детски вертеть головой, и одежду майко. Съемный воротничок теперь был вышит белыми и золотыми нитями. Ока-сан сама обучала Акеми каллиграфии и живописи. Мисаки учила девочку танцам, пению, игре на сямисэне* и сякухати*. Приходилось заучивать множество стихов, в основном танка и хайку, изучать биографию поэтов и художников. Больше всего Акеми нравились занятия икэбана. Она с удовольствием составляла композиции из цветов, листьев, веточек. Мастера икэбана имеют неплохой доход в метрополии, да и в Тойохара тоже. Ока-сан как-то обмолвилась об этом, и Акеми поняла: без куска хлеба она не останется, даже если когда-нибудь придется уйти из профессии.
   Игра на сямисэне давалась гораздо труднее. Какое-то время Акеми даже ненавидела эту трехструнную лютню, обтянутую кошачьей кожей. Освоить флейту сякухати оказалось немного проще.
   Бытовыми делами она не занималась, но уставала никак не меньше.
   Абе переселила Юри и Акеми в свободную комнату на втором этаже.
   Акеми обратила внимание, что Мисаки, если выдается свободный вечер, читает газеты.
  - Зачем ты их читаешь, анэ*? - удивилась девушка.
  - Затем, чтобы поддерживать с клиентом разговор на любые темы. Надо быть в курсе политических событий в мире.
   "Это так скучно", - подумала Акеми. Однако это тоже каким-то образом относилось к прекрасному.
   Когда ей было уже тринадцать лет, ока-сан заявила, что пора бы начать обучение в "полевых условиях".
  - Пора тебе учиться ведению чайной церемонии и беседе с клиентами, - сказала она. - Начиная со следующей недели, будешь ездить на работу вместе со старшей сестрой. Она познакомит тебя со своими клиентами, которых у нее достаточно. Готовься.
   ...Чтобы уложить волосы трех гейш в специальную прическу, Абе Изуми раз в неделю приглашала парикмахера. Нет, Акеми еще не доросла до настоящей прически. На свой первый в жизни вечер она пойдет с одной из самых сложных причесок майко, уложенной с особенной тщательностью. Зато укладывать волосы будет парикмахер.
   Стойко выдержав немыслимую пытку с прической, Акеми взялась делать макияж, как учила старшая сестра. Сначала она аккуратно нанесла на лицо крем, который хозяйка заказывала у Хаттори Кичиро. Крема для окия торговец возил из Европы. Затем разогрела в ладонях кусочек воска и втерла в кожу лица, шеи, груди. Кисточкой нанесла тонкий слой мелообразной пасты. Лицо и шея стали полупрозрачными, словно фарфор. Акеми замазала и губы.
   Говорят, белое лицо семь изъянов скрывает.** Три крошечные родинки на щеке исчезли. Паста содержала свинец, и гейши, пользуясь ею, рисковали не меньше, чем знатные римлянки две тысячи лет назад.
   На щеки легли розовые румяна. Губы девушка нарисовала новые - маленькие лепесточки.
   На макияж ушло полтора часа.
   Ока-сан критически осмотрела работу Акеми, нахмурилась, отчего та решила, что придется все смывать и перекрашиваться. Но матушка кивнула головой и велела другим майко облачить начинающую гейшу в кимоно.
   Сложное дорогое изделие объяло обнаженное тело нежным шелком. Майко вдвоем долго и терпеливо возились с множеством поясов, драпируя и прилаживая тяжелое кимоно на тонкой фигурке сестры. Пришла Мисаки, гордо неся голову с высокой прической, прикрикнула на девочек, поправила их работу. Потом подвела младшую сестру к большому зеркалу.
   В зеркале Акеми увидела куклу. Прехорошенькую и, безусловно, дорогую. Кукла шевельнулась, и только тогда девушка догадалась, что это она сама. Бледно-розовое кимоно с тонко прорисованными лилиями скрывало фигуру до пят. Акеми приподняла руки и сложила ладони, чтобы рукава не волочились по полу.
   На выходе майко надели на ножки Акеми окобо - деревянные туфли с кожаными ремешками. Мисаки учила ее ходить в окобо, потому что без навыка в них и шагу не ступишь. Центр тяжести находится в пятках, что заставляет гейшу идти особой походкой.
   На проводы собрался весь окия: матушка, обе майко, новенькая девочка и одна из гейш. Вторая гейша работала на важном банкете. Юри держала в руках лакированный зонт, готовая передать его сестре-подруге. Снедаемая волнением, Акеми повернулась к ним, постаравшись сделать это грациозно, насколько позволяло тяжелое (очень тяжелое!) кимоно. Встретилась глазами с Абе Изуми. И только сейчас поняла, что ока-сан вовсе не злая, только строгая и требовательная. Но по-другому нельзя, когда обучаешь ремеслу. Чувство благодарности переполнило Акеми, и она поклонилась ока-сан. Выпрямилась и увидела, что матушка улыбается, а черты лица ее смягчились.
  - Смотри внимательно и слушай, как Мисаки ведет чайную церемонию, как беседует с клиентом, - произнесла ока-сан на прощанье. - Всё замечай и запоминай. Не забудь: в туалет ты не сходишь. Потеть под макияжем нельзя, иначе потечет. Сегодня твоя задача - молчать, учиться и нравиться клиенту. И помни: пока ты не потеряла чувство собственного достоинства - ты прекрасна.
 

Глава 17 ЛЕКАРСТВО ОТ ДЕПРЕССИИ

  К 1941 году Япония построила на Южном Сахалине и Курильских островах множество военных объектов. Обладание этими территориями позволяло полностью контролировать морские пути, которые связывали южную часть Дальнего Востока СССР с внешним миром. И нести угрозу тихоокеанским владениям США.
   Готовясь к нанесению удара против Великобритании и Соединенных Штатов, Япония старалась обеспечить нейтралитет СССР, чтобы обезопасить северные границы. Советско-японские переговоры о заключении пакта о ненападении начались еще в 1940 году, весной 1941-го они были продолжены. СССР отказался от предложения продать Северный Сахалин. Более того, чтобы добиться от Советского Союза подписания пакта, Японии пришлось согласиться на ликвидацию нефтяных и угольных концессий на Сахалине. 13 апреля в Москве советско-японский пакт о нейтралитете был подписан.
   Японские концессии будут ликвидированы в 1944 году.
   Осенью 1941 года адмирал Ямамото Исороку получил приказ уничтожить главные силы американского флота на Тихом океане. Ямамото понимал, что эта операция повлечет за собой затяжную войну в регионе. Япония не имела достаточной мощи, чтобы справиться с США. Однако предупреждение адмирала не услышали ни император, ни премьер-министр. Японская военщина считала, что нейтрализация Соединенных Штатов на Тихом океане развяжет ей руки в Юго-Восточной Азии.
   К началу Второй мировой Япония обладала самым мощным в мире авианосным соединением: шесть авианосцев, два линкора, три тяжелых и один легкий крейсер, девять эсминцев, три подводных лодки и восемь танкеров. Вся эта сила по приказу Ямамото тайно сосредоточилась в районе Курильских островов, у берегов острова Итуруп. На стороне японцев была внезапность. 26 ноября флот двинулся на Гавайи. 7 декабря самолеты поднялись с японских авианосцев и разгромили в гавани Перл-Харбор одно из крупнейших соединений военно-морского флота США.
   Соединенные Штаты получили повод вступить во Вторую мировую войну, а Япония развязала агрессию в Юго-Восточной Азии.
   
   В феврале 1942 года редактор ежедневника "Карафуто нинити симбун" дал задание Киёмидзу Казуки подготовить серию репортажей о работе бумажных фабрик. Тот обрадовался: помимо сдельной оплаты, он получит премиальные.
   В то время на Карафуто работало девять бумажных фабрик из десяти, все они принадлежали корпорации "Оодзи Сэйси". Казуки распланировал двухнедельную командировку, решив посетить сначала производства в Отомари и Тойохаре, затем двинуться вдоль западного побережья по железной дороге через Маоку и Томариору, где тоже находились бумажные фабрики.
   Так он и сделал.
   Маока встретила Казуки оттепелью. До весны еще было далеко, а город тонул в талой воде. Черные сугробы просели, с крыш низвергалась вода. Солнце сияло, как в метрополии.
   Управляющий расписал производство так же бравурно, как его хвалили в Тойохаре и в Отомари. Заместитель провел репортера по цехам. Казуки, вернувшись в управу фабрики, спросил управляющего, почему ему не показали склады готовой продукции, хотя он просил об этом. Управляющий помялся, а потом повел его к складам.
  - Возникли тут у нас кое-какие проблемки, - сообщил он по пути. - Война оттянула от наших берегов транспортные корабли. Нашу продукцию не на чем вывозить с Карафуто.
   Склады были доверху забиты рулонами бумаги, штабелями коробок и ящиков.
  - Сами понимаете, такой товар нельзя оставлять под открытым небом, - произнес управляющий. Он улыбался, но Казуки уже не обманывала его улыбка.
  - Значит, производство придется остановить?
  - Придется, и очень скоро. Мы и так уже не работаем в полную мощность. Не пишите об этом, молодой человек. Это не понравится главе компании и может навредить нашей репутации. Может, всё обойдется. Хотя я не верю в чудеса.
   Та же картина была на фабрике в Томариору.
   Переночевав в гостинице, Казуки снова сел на поезд и доехал до станции Кусюннай. Здесь железная дорога заканчивалась, зато ходил рейсовый автобус. Из окна автобуса Казуки видел насыпи под рельсы и быки для не построенных еще мостов. Строительство ветки до Эсутору было заморожено, чтобы перебросить силы на восточное побережье, где железная дорога имела более важное стратегическое значение в военное время.
   В Эсутору оттепелью и не пахло. Здесь, несмотря на близость моря, стоял двадцатиградусный мороз. Заместитель управляющего водил Казуки по цехам, и тот тайком досадовал, что репортажи получатся одинаковые. Достаточно было посмотреть одну фабрику, и можно писать обо всех остальных, меняя названия городов.
   Эсутору был пятым городом, который посетил Казуки. В пятый раз он выслушивал производственную лекцию. Заместитель сдержанными жестами показывал длинную, как железнодорожный состав, плоскосеточную бумагоделательную машину.
  - Сеточка бесконечная, - рассказывал заместитель. - Ее двигают гауч-валы. Вот они, видите? На сетке формируется бумажное полотно, а избыток влаги стекает. С сетки полотно поступает в прессовую часть. Мы как раз туда направляемся. Дальше крутятся сушильные цилиндры. Они обогреваются изнутри горячим паром. Потом - каландры и суперкаландры. Это - если коротко. Я всё сейчас покажу...
  - Поберегись! - услышал Казуки за спиной и обернулся. По проходу вдоль машин рабочий споро толкал пустую тележку на резиновых колесах. Заместитель посторонился. Рабочий не забыл учтиво поклониться. Казуки неловко шагнул назад, оступился и вдруг понял, что падает прямо на бегущую сетку с тонким слоем бумажной массы. Ухватиться было не за что. Мелькнуло растерянное лицо заместителя, заградительный бортик больно ударил по бедру, и Казуки повалился спиной на сетку. Ноги неудобно задрались на бортике. Сетка несла его к вальцовому прессу. Казуки попытался подняться и оперся на правую руку. Сетка тут же начала затягивать кисть руки между валами пресса.
   Казуки показалось, будто адская боль захлестнула сразу все тело. Послышался отчетливый хруст костей. Люди вокруг что-то кричали, мерно гудели громадные машины, но все эти звуки отдалились и едва проникали в сознание - слышался только мерзкий, тошнотворный хруст. Казуки судорожно дергался в попытках освободиться, сетка прижимала его к движущемуся прессу. Левая рука, перепачканная в белой массе, беспомощно скользила по валам. Валы затягивали кисть все дальше. И вдруг остановились. Перед глазами смутно замаячило лицо управляющего. Губы его шевелились, но Казуки ничего не слышал сквозь свист в ушах. Механики вчетвером торопливо крутили гайки на валах, чтобы освободить руку от захвата.
   Получив свободу, Казуки тут же выбрался из сетки и поднялся на ноги. Кисть руки висела, как безобразная мокрая тряпка, и кровь с нее текла непрерывной струей. Пол, казалось, вздыбился. Казуки бы упал, если бы его не подхватили сзади.
  - Срочно врача! - отдал команду управляющий. Один из рабочих стремглав бросился вон из цеха.
  - За работу! Чего встали? - загавкал управляющий. - Пресс собрать, машину запустить!
   Рабочий, который не дал Казуки грохнуться о бетонный пол и расшибить голову, бережно уложил его и подсунул под голову куртку. Сбросил с плеч лямки комбинезона, сорвал с себя рубашку, разодрал ее и длинным лоскутом быстро и аккуратно перетянул пострадавшему руку выше кисти. Этот простой прием приостановил кровотечение.
  - Не закатывай глаза, - велел рабочий. - Дыши. Сильно дыши! Хватай воздух! Ртом хватай!
   Казуки так и делал, полубезумный от боли. На руку он старался не смотреть. Все мысли до единой куда-то делись.
   Рабочий склонился над ним, и Казуки в багровом, штрихованном тумане увидел его лицо. В голове немного прояснилось.
  - Кто ты? - севшим голосом спросил Казуки.
  - Мастер участка основного цеха, - ответил рабочий.
   Казуки не сразу смог осмыслить ответ.
  - Не то... - пробормотал он. - Зовут как?
  - Хатамото Кэн.
  - Аригато...
   Хатамото Кэн, вероятно, не ожидал от ухоженного репортера благодарности. Его лицо вытянулось от удивления, а потом расплылось в улыбке.
   Казуки снова стало подводить зрение, и он уже не видел, как управляющий отогнал от него мастера.
   Прибыл на автобусе врач с двумя санитарами и увез Казуки в больницу.
   
   Вместо девяти репортажей Казуки подготовил только пять. Текст диктовал под запись другу Кадо. Казуки, как и обещал, не стал упоминать в статьях об угрозе остановки производства на бумажных фабриках. Отец же, услышал это известие, не обрадовался.
  - Плохой признак, - сказал он. - Из-за транспортных проблем встанет не только бумажное производство. Снова будет экономический кризис. Что ж... Мы хотим войну, и мы ее получим.
   Редакция дала отгулы, выплатив гонорар за статьи и компенсацию за травму. Доделывать работу поехал другой репортер.
   Рука останется нерабочей - так сказали врачи. Казуки учился все делать левой рукой и раздражался оттого, что не получается так же хорошо, как правой. А правая висела на перевязи. Раздражало вообще всё, поэтому хотелось отгородиться от всего мира. Подробности случившегося он старался не вспоминать.
   Воспоминание лезло само, особенно когда Казуки ложился спать. Снова слышался хруст костей, и к горлу сразу подкатывала тошнота. Ноющая боль изводила круглые сутки. Стала часто болеть голова, и даже зубы - и те временами принимались ныть.
   Март пришел весело и шумно. Казуки подолгу сидел в беседке в садике перед домом, глядя пустыми глазами на просевшие сугробы и суетливых воробьев. Иногда к нему подсаживалась мама, разговаривала с ним. Жалела.
  - Мы с отцом поговорили и решили, что пора тебе обзавестись семьей, - как-то раз сказала она. - Сам не торопишься, вот и решил отец, что надо найти тебе невесту.
   Казуки даже смеяться не стал.
  - У меня бы еще из-за этого голова болела, - буркнул он.
  - Не будешь ты всю жизнь ходить в повязке, когда-нибудь снимешь. Болеть перестанет. Тебе уже двадцать семь. Ибура, и тот с девушкой дружится. Из-за тебя сватов не засылает, чтобы не лезть вперед старшего брата. Сосватает девушку другой, и будет у нас в семье еще один несчастный.
   Говоря это, мама невесело посмеялась.
  - Какой из меня жених, мама? На люди-то показываться неловко, не то что невесте. Пусть Ибура засылает сватов, я только рад буду. Женюсь я, не беспокойся, никуда не денусь.
   Кто-то зашел во двор с улицы.
  - Гости к нам, - сказала мама и вышла из беседки, чтобы встретить посетителя.
   Гостем оказался Кадо. Мама поклонилась ему и ушла в дом. Кадо запрыгнул в беседку и плюхнулся на скамейку рядом с Казуки.
  - Что ты всё киснешь, дружище? - спросил он. - Сидишь, сидишь, как квашня, нигде не показываешься.
  - Всё в порядке у меня, - ответил Казуки и лучезарно улыбнулся.
  - Вижу, что всё в порядке. Весна, а ты зеленый сидишь.
  - С днем рожденья, что ли?
  - Спасибо, не забыл! Пойдем вечерочком в чайный дом? Только ты, я и гейша с ученицей.
  - Ты что, ополоумел, гейш заказал? Деньги потратить не на что?
  - Ты серьезно злишься или театр тут разыгрываешь? Мне сегодня исполнилось двадцать пять, могу я отметить их так, как мне хочется? Отец рекомендацию дал в окия, чтобы я гейшу взял на вечер.
   Казуки идти не хотел. Сияющий день казался серым, наполненным его болью, к которой можно только притерпеться, но не привыкнуть. Даже мысль о гейшах не вызвала энтузиазма. Однако от такого предложения отказываться нельзя.
  - Совсем раскис, я вижу. Ну ничего, гейши вернут тебя к жизни. Жизнь-то еще не кончилась! Люди вон совсем без рук жить ухитряются. А у тебя еще левая есть. Да и правая в помощь, не отрезали же ее! Главное, голова уцелела. Я зайду за тобой в пять. Статейку потом напишешь. Ну, не кисни. Сараба*!
   Кадо ушел. Всегда у него хорошее настроение. Он радуется солнцу, воробьиному чириканью, влажному весеннему воздуху и не забивает голову философскими вопросами. Всё у него легко. И, главное, у него ничего не болит. Казуки почувствовал к другу мимолетную зависть. На гейш потратился, надо же! И его, Казуки, пригласил. Отказ бы не просто обидел друга. Такая обида может и дружбу развалить. А, в общем-то, какая разница, где сидеть: дома или в чайном доме? А Кадо будет приятно. Захотел провести день рожденья в обществе друга и гейш - пожалуйста! Может, и правда статью написать получится.
   Хотя писать не хотелось. Совсем не хотелось.
   В назначенное время друзья прошли в небольшой садик чайного дома через открытые деревянные ворота. Вдоль ограды росли кусты смородины и малины, их ветви торчали из-под серых сугробов. Рядом с беседкой тянулся вверх готически стройный тис. Фруктовые деревья и рябины даже без листвы радовали глаз. Несмотря на сумерки, по ветвям прыгали шустрые поползни.
   Казуки старался хотя бы выглядеть довольным, чтобы не огорчать друга. Они вошли в одно из деревянных строений и переменили там обувь. Потом потопали к чайному домику по вымощенной галькой дорожке. У входа теплился старый каменный фонарь на широком фундаменте и плоских плитах. Прежде чем войти, друзья умылись и прополоскали рты около аккуратного колодца, зачерпывая воду ковшом с длинной ручкой.
   Низкий вход в чайный домик заставил друзей согнуться в три погибели. Кадо, однако, ничего не смущало. В комнате царил полумрак. Окна располагались высоко и давали рассеянный свет. Никакого электрического освещения, только вдоль стен, отделанных серой глиной, горели свечи.
   Друзья никаких свечей не заметили, потому что рядом с бронзовым очагом посреди комнаты стояли две фигурки немыслимой красоты. Гейши... То, что они - живые, Казуки понял, только когда фигурки шевельнулись и склонились, встречая гостей.
   Гейши выпрямились.
  - Меня зовут Мисаки, - представилась одна из них. Словно медная палочка в руках музыканта коснулась колокольчика.
  - Меня зовут Акеми. Я - начинающая гейша. Прошу проявить ко мне благосклонность, - молвила вторая мелодичным голосом.
   Благосклонность? Казуки остолбенел. Неужели кто-то способен обидеть это существо?! Гейши вкрадчивыми жестами показали: надо разуться. Друзья сбросили оцепенение, сняли гэта*. Гейши пригласили гостей к столу. Акеми села на пятки около очага, который уже горел, а Мисаки подала на стол несколько красиво оформленных легких блюд - кайсэки. Нежно мурлыкая, она быстро выяснила, что одного из гостей зовут Кадо, другого Казуки, что у Кадо сегодня день рожденья, и что дома у него живет большой чернющий кот, который кушает исключительно сырую рыбу, а у Казуки есть младший брат Ибура, который умеет драться на мечах и стреляет из ружья без промаха.
   Оковы смущения пропали. Акеми помалкивала, следила за водой в котле над очагом да посматривала на гостей лисьими глазами, подведенными черной и красной краской. Казуки смог, наконец, рассмотреть убранство комнаты. Токонома украшала ваза с живыми цветами и свиток с каллиграфической надписью: "Красота сердца дороже красоты лица"**. У стены зажженная ароматическая палочка источала ненавязчивый аромат.
   Вода в котле закипела. Присутствующие замолчали, слушая шелест огня в очаге и шум кипящей воды. Акеми неторопливо насыпала чайный порошок из деревянной шкатулки в глиняную чашу и налила немного кипятка. Потом стала мешать в чаше бамбуковой палочкой, пока не получилась матовая зеленая пена. Гейша долила кипятка, поднялась и с поклоном предложила чашу имениннику. Мисаки положила на левую ладонь Кадо шелковый платок - фукуса. Тот принял чашу правой рукой, поставил на левую ладонь, прикрытую платком, кивнул Казуки и сделал глоток из чаши. Затем положил фукуса на циновку, обтер край чаши салфеткой и протянул посудину другу. Мисаки подняла платок и пристроила его на левой ладони Казуки, приняла за него чашу и поставила ему на ладонь. Сделав глоток, Казуки протянул чашу Мисаки. Обе гейши по очереди глотнули густой, горьковатый чай, не нарушая порядка церемонии.
   Казуки совсем рядом видел длинный, масляный глаз Акеми, приподнятый к виску. От нее шел слабый с горчинкой запах, который исподволь будоражил. Казуки хотел спросил у нее... но не знал, как сформировать ускользающую мысль. Кто она, эта таинственная, неземная девушка?
   Он спросил о другом:
  - Почему здесь такой низкий вход, Акеми?
  - У всех чайных домов такой вход, - ответила гейша. - Самураям приходилось оставлять за порогом длинные мечи и входить безоружными.
  - Никто не носит больше длинных мечей.
  - Зато каждый носит с собой суету и проблемы. Их тоже полагается оставлять за порогом чайного дома.
   А ведь верно! Казуки только сейчас вспомнил о своих проблемах. Но о них... не думалось. Рядом сидела на пяточках прелестная, загадочная девушка в светло-зеленом кимоно, расшитом нежными листочками. Она источала собственный свет. Казуки забыл о своей руке и о боли.
   Акеми заменила блюда на столе. Посуда была простая, керамическая, с разными рисунками, тонкими и гармонирующими друг с другом. Всюду - весна, влажные ветви и солнечный свет.
   Мисаки села на колени напротив гостей и тронула струны сямисэна. Переливчатый голос заполнил комнату. Акеми танцевала. Сдержанные, пластичные движения, порхание точеных кистей рук слали имениннику гармонию весны, пожелание мудрого спокойствия и путешествий в необычные страны, а его другу с глазами тигра - радости познания мира.
   Окончив танец, Акеми поклонилась и вернулась к очагу, чтобы приготовить следующую порцию чая - уже отдельно для каждого гостя. Мисаки продолжила игру на сямисэне, воспевая весну, любовь и достоинства гостей. Затем отложила инструмент и начала завлекательную беседу с ними обоими - и о красоте, и о любви, и о вооруженных силах Японии, и о текущих событиях на Тихом океане.
   Акеми заменила сгоревшую ароматическую свечу. Казуки знал - хозяйка гейш подсчитает сгоревшие свечи и таким образом узнает, сколько времени ее подопечные провели с гостями. И Кадо получит счет... Но об этом тоже не думалось. Акеми подала сладкие творожные ватрушки. Затем разлила чай по чашкам, древним на вид. И присоединилась к беседе. Казуки заметил, что обе гейши за вечер и кусочка в рот не взяли.
   Кадо увлеченно разговаривал с Мисаки. Акеми покосилась на старшую сестру хитрым глазом, убедилась, что та не смотрит, и, наклонившись к Казуки совсем близко, осторожно спросила:
  - Что случилось с вашей рукой, господин?
   Казуки не отвечал. Он смотрел на нее, щурясь, будто на яркое солнце. Потом спохватился: она задала вопрос, а он не услышал. Переспросил, извинившись. Теперь промолчала Акеми, только улыбнулась ласково. Тонкими пальчиками коснулась забинтованной руки. Ее лицо покрывал толстый слой грима, что делало его фарфоровым, кукольным. Глаза улыбались, и только на самом дне лисьих глаз Казуки рассмотрел тщательно спрятанное сострадание. И еще - восхищение. Не то, о котором вслух мурлычет клиенту гейша, а другое, тоже спрятанное. Перед ним сидела живая женщина...
   Красота сердца дороже...
  - Ты там живой, дружище? - раздался насмешливый голос Кадо.
   Казуки словно вынырнул из глубины на поверхность. Горели свечи, переплетались голоса Кадо и Мисаки. Чаепитие продолжалось своим чередом.
   Уже провожая гостей, Акеми тихонько сказала Казуки:
  - Когда вы с Кадо сюда пришли, ты улыбался только внешне. А сейчас ты улыбаешься ВЕСЬ. И мне теперь хорошо. Здесь, - Акеми дотронулась пальцами своей груди.
   Выйдя на улицу, Кадо встряхнулся, как довольный пёс.
  - Ну как? Забыл, небось, обо всем на свете? - спросил он друга.
  - Я и сейчас ничего не соображаю, - признался Казуки.
  - Значит, не зря я тебя вытащил из берлоги. С пробуждением, медведь!
  - Интересно, что они о нас думают...
  - Гейши? А кто их знает? Они - создания неземные, не от мира сего. Разве их поймешь? Жаль, фигур не видно, зато под кимоно у них ничего нет, представляешь? Они под кимоно совсем голенькие... Ладно. Всё хорошо, только кушать хочется. Пошли, Глаза Тигра, в ресторан - сакэ пить.
   
   Редактор отклонил статью Казуки. Сказал - чепуха.

0

10

  Глава 18 ЧЕРНАЯ ПАСТЬ

11 сентября 1942 года статус губернаторства Карафуто изменился: северная колония превратилась в составную часть страны.
   1 июля 1943 года генерал-губернатором был назначен Тосио Отцу. Он стал последним губернатором Карафуто, но об этом еще никто не знал.
   
   Мечты иногда сбываются. Поэтому мечтать надо с оглядкой.
   Пацан по имени Ги Чер из безвестной корейской деревеньки под Пусаном мечтал подрасти и уехать на Карафуто, чтобы заработать много денег. Тогда семья заживет богато, а он, Ги, будет ходить по деревне, окруженный почетом и уважением.
   Старший брат так и сделал. По селам ездили вербовщики и обещали по семь иен за один день работы на шахтах. Брат уехал на Карафуто и там заключил контракт на три года с администрацией шахты Найхоро. Не доработал, сбежал. Его изловили и вернули на шахту. Когда срок окончился, брат даже сены не получил - в наказание за побег.
   Наслушавшись рассказов брата о "сказочном" острове, Ги даже думать забыл о своей мечте.
   Но о ней не забыло небо.
   Осенью 42-го в деревеньку явились вербовщики и снова повели сладкие речи. Семнадцатилетний Ги слушал обещания, да уже не верил. И знай себе помалкивал. Корея давно была под пятой Японии, с 1910 года, Ги тогда и на свете не было. Так что он отлично знал, кто в колонии настоящий хозяин. Полуграмотный, он хорошо говорил по-японски - как и большинство жителей деревни.
   На предложение завербоваться на шахты Карафуто Ги не стал отказываться. Знал: только откажись - и будешь занесен в списки неблагонадежных, и местный полицай с тебя глаз не спустит. Глянешь не так - загремишь в кутузку. Поэтому Ги записался в добровольцы.
   Месяц спустя деревенька снова приняла незваных гостей: полицейский наряд из Пусана. Он прибыл за желающими работать на шахтах Карафуто. Улицы вмиг опустели. Наученный горьким опытом старший брат запихнул Ги под полати. Не помогло. Полицейский проверил все углы и выволок отрока из-под лежанки.
  - Син Ги Чер? Завербованный? А что ж ты, родненький, прячешься от нас? Пошли, дорогуша.
   Ги горестно завыл, вцепившись пальцами в косяки, завопила старуха-мать. Полицейский ухватил отрока за шиворот и выволок из дома. Перепуганных "добровольцев" - молодых парней - загнали в старенький открытый грузовик и повезли в порт. В кузове Ги увидел друга детства Дя и перебрался к нему.
   В Пусане парней без церемоний погрузили на первый же паром, следующий курсом на Карафуто.
   В Корею Ги больше не вернется. Никогда.
   Паром тащился неделю. Кормили плохо. Наконец, прибыли в порт Эсутору. Голодных, зеленых от качки "добровольцев" увезли в грузовике на шахту Тайхэй.
   Парней разместили в одном из бараков, претенциозно именуемых "общежитием". Утром их, не выспавшихся, дурных после тяжелой дороги, выгнали на улицу вместе с другими рабочими. Лужи и грязь подернулись тонким ледком. Шахтеры скукожились, пуская пар изо рта.
   Рабочие выстроились в очередь к огромному котлу. Каждому навалили миску соево-рисовой каши и сразу выдали тормозок с обедом. Рабочие вымели кашу в одно мгновение. Добавки не полагалось. Есть все равно хотелось. Ги не удержался и съел всё, что было в тормозке. То же самое сделал друг детства Дя и еще несколько новеньких.
   На узеньких железнодорожных путях стоял состав из маленьких вагонеток. Рабочие полезли в них прямо через борта. Паровоз покатил состав с живым грузом через весь Тайхэй к шахте.
   Поселок благоденствовал в уютной котловине между сопками. Мимо пробегали заболоченные луга, аккуратные японские домики с пустыми цветниками, огородами и разными постройками. Справа проплыли мелкие мраморные ступени высокой-превысокой лестницы, ведущей на крутую сопку к синтоистскому храму. Слева Ги увидел здание поликлиники и администрация поселка. В отдалении на пологих террасах виднелись два деревянных школьных корпуса. Потом начался небольшой подъем.
   Вот и приехали. Рабочие потянулись в сторону шахты, а новоприбывших местный начальник повел в здание управы. Мимо устало брела вереница грязных рабочих с ночной смены.
   Внутрь новеньких заводить не стали. Во двор вышли чистенький работник и чопорный секретарь, который держал в руках бланки договоров и перо с чернильницей. Секретарь устроился за столом, который стоял прямо во дворе под открытым небом, и разложил свои "толмуты".
  - Сейчас вы все подпишете договор на три года с АО "Карафуто Когё", - сказал работник. - Ваш дневной заработок составит две с половиной иены. Из них восемьдесят сен будет удержано за питание. Также с заработка будет удержана стоимость жилья и спецодежды. За провинности полагаются штрафы. Это понятно? Вот и хорошо. Десять процентов оставшегося заработка вы будете получать ежемесячно для собственных нужд. Остальную сумму вы получите по окончании контракта. Всё.
   Парни по очереди подходили к столу, называли секретарю фамилию, имя, возраст, место проживания. Тот вписывал сведения в контракт и давал его на подпись. Так Ги вместе с ровесниками-земляками угодил в кабалу. А куда деваться?
   Вахтер с проходной проверил тормозки у всех новеньких. Всем, кто съел обед за завтраком, он велел отойти в сторону. Ги подумал: может, им снова наполнят тормозки? Ведь к обеду снова захочется кушать!
   Ничего подобного. Всех "обжор" заставили раздеться до пояса и лечь на помост, покрытый инеем.
  - Ох, бить будут, - простонал Дя.
   Правильно догадался. Два японца отдубасили провинившихся палками. Отроки стонали и вскрикивали под ударами, палки коротко посвистывали в воздухе. Ги забыл о том, что лежит на инее. По окончании экзекуции парням выдали старую, засаленную спецодежду и кирки, а потом повели в забой.
   Черный зев штольни, тускло освещенный электролампами, равнодушно принял оробевших новичков. Парни шагали по шпалам в недра земли, озираясь по сторонам. Смотреть было не на что: слева и справа нависали мрачные стены. Потолок подпирали деревянные бревна и ненадежные на вид стропила.
   В забое уже трудились рабочие. Было душно и холодно, в воздухе висела черная пыль, стучали кирки. Под ногами хлюпала вода. Отколотую породу относили к путям в тоннеле и грузили в маленькие вагончики с круглым дном. Когда очередной вагончик наполнялся, люди впрягались в него и волокли по рельсам к выходу. Никто не разговаривал. Почему - Ги понял, как только сделал первый удар киркой.
   Вероятно, души этих измотанных адской работой людей с тусклым взглядом еще не зачерствели окончательно. Видя, что кое-кто из новеньких явился в первый день с пустыми тормозками, шахтеры молча бросили им в посудины по паре ложек каши. Набралось прилично, и отроки пообедали со всеми.
  - В другой раз делиться не будем, - буркнул один из рабочих. - Не маленькие.
   Когда по окончании смены шахтеры выбрались на поверхность, было уже темно. Вагончики с добытой породой рабочие-китайцы подцепили к маленькому паровозику, который потащил состав в сторону цехов с породоотборными установками.
   Ноги не держали, руки после кирки тряслись и до сих пор ощущали отдачу от ударов. Ги и Дя привалились друг другу и так, на четырех ногах, поплелись со всеми к вагонеткам.
   В "общежитии" их ждало разочарование. Оказалось, в нем жило одновременно в три раза больше людей, чем он мог вместить - около пятисот человек. Все до единого спальные места были заняты. Во всех футонах - спальных мешках - увы, спали люди.
  - Спим по очереди, по восемь часов, - объяснил уставший и злой, как сатанище, рабочий. - А смена - двенадцать часов. Хотя в договоре написано - десять. Вот и ждем по четыре часа, когда эта смена выспится и уйдет работать. Только тогда ляжем.
   
   Зима пришла в первых числах декабря. Снега выпало сразу много. Мрачный рабочий поселок побелел.
   Таких холодов Ги даже в страшных снах не видел. Рабочим выдали теплую одежду, но она не спасала. Шапок не дали. На смену теперь шли быстро, со смены тоже. В вагонетках жались друг к другу. А ведь настоящие морозы еще не наступили! Китайцы, которых было совсем мало, страдали от холодов не меньше корейцев.
   Японцы были одеты лучше. Ги заметил, что японцы на шахте работали только начальниками и в забои почти не спускались. Зарабатывали они по 5-7 иен в день и жили с семьями в собственных домах в отдельных кварталах. Корейцам и китайцам запрещалось покидать рабочий поселок, и японцы в нерабочее время их не видели.
   Ги заболел. Он еле дотянул до конца смены. На поверхности у него пошла носом кровь. Мастер-японец глянул на него оценивающе и велел в следующую смену не выходить.
  - Только имей в виду: этот день не оплатят, - предупредил он.
   Ги было все равно, оплатят или нет, ему хотелось поскорее лечь и свернуться клубочком. Все равно почти весь заработок уходил на еду, штрафы и кучу непонятных выплат.
  - Мне тоже плохо, - пожаловался мастеру Дя. - Можно мне тоже не работать смену?
   Мастер равнодушно кивнул.
  - Отпустил, лопоухий, - обрадовано зашептал Дя на ухо Ги. - Хоть денек отдохнуть!
   Утром друзья остались в бараке. Вот тогда Дя понял, почему мастер проявил такое равнодушие. Заявились проверяющие и увидели двух больных. Ги мучился от жара, его не тронули. А вот Дя выволокли на улицу и в наказание избили палками. Штраф назначили такой, что парню навсегда расхотелось симулировать. После этого случая Дя затаил обиду на друга.
   В начале 43-го японские шахтеры заговорили о том, что шахты могут закрыть, а корейцев отправить в Японию. Вывозить уголь с Карафуто стало сложно: война оттянула от мирных берегов морской транспорт. Кормить стали гораздо хуже. Январь трещал морозами. Котловина Тайхэя до краев залилась густым ледяным воздухом. От мороза дрожали даже звезды в небе. Голодные шахтеры нещадно мерзли, согреваясь только в душных забоях.
   В конце января бригаду, в которой работали Ги и Дя, завалило в забое. Обвал случился небольшой, все уцелели. Шахтеры, работая кирками, к концу смены откопали выход. Когда они вышли на поверхность, мастер-японец заявил, что этот день им не оплатят.
  - Это почему? - проговорил Дя, моргая воспаленными от угольной пыли глазами.
  - А сколько вы сегодня выработали?
  - Нас же завалило! - возмутился Ги.
  - Это неважно.
  - Разумеется, неважно, - произнес один из шахтеров. - Оплата у нас повременная, а не сдельная. Почему нам не оплатят день, который мы проторчали в забое?
  - А толку, что вы там проторчали? - невозмутимо спросил мастер.
   Корейцы, несмотря на усталость, кипели от злости. Они окружили мастера плотным кольцом и потребовали, чтобы он каждому проставил отработанную смену. Стали собираться рабочие из других забоев, поднялся гвалт. В толпу внедрились другие мастера, и совсем напрасно. Страсти в толпе накалились: рабочие требовали отмены штрафов и телесных наказаний, а заодно и сокращения смены до десяти часов, как прописано в договорах. Мастеров-японцев затолкали, а потом повалили и принялись с остервенением пинать. В ход пошли кирки. Ги злился, что не может дотянуться через толпу до мастера и выместить на нем свою ненависть - к мастерам, к начальникам шахты и ко всем на свете японцам.
   Разделавшись с попавшими под руку мастерами, толпа рабочих двинулась к управе. На крыльцо вышел заместитель управляющего. При виде перекошенных от злобы лиц шахтеров и окровавленных кирок он побелел, но апломба не растерял.
  - Что за карусель вы тут устроили? Еще не устали? - осведомился он.
  - Мы хотим, чтобы нам отменили все штрафы! - вразнобой ответили рабочие. - Чтобы нас не избивали и лучше кормили! А еще хотим работать, как в контракте написано - десять часов за смену!
   Лицо заместителя выразило удивление:
  - Подождите, ребята, о каких избиениях вы тут толкуете?
  - А вот лупят за то, что парни иногда вместе с завтраком обед съедают. Так кормили бы нас получше - не шли бы мы голодными в забой!
  - Если за съеденный с утра обед не наказывать, вы весь день голодными работать будете! Наказание-то по сути - забота о вас же!
  - А еще мы не хотим работать бесплатно, пусть даже раз в неделю!
  - Вот как? Великая Япония обеспечила вас работой, грудью прикрыла вашу родину от враждебного мира, от коммунизма, а вы не хотите отработать на нее бесплатно какие-то два часа в неделю? Эта тема даже обсуждению не подлежит. Давайте-ка лучше разберемся с каждым штрафом отдельно...
   Взбунтовавшиеся рабочие не сразу поняли, что заместитель, ведя переговоры, попросту тянет время. К шахте в это время из Эсутору ехал усиленный полицейский отряд, который управа вызвала по телефону.
   Полицейские с ходу открыли огонь по шахтерам. Что значат кирки против табельных пистолетов? Заместитель юркнул за дверь. Расправа над бунтарями была быстрой и кровавой. Ги в сутолоке и шуме не успел толком ничего понять, как получил несколько ударов дубинкой от оскаленного полицейского в каске и рухнул на землю. Несколько минут спустя все бунтари лежали ничком, прикрывая руками головы. Запыхавшиеся полицейские образовали круг, следя за порядком.
   Теперь на крыльцо вышел сам управляющий, кутаясь в пальто с соболиным воротником.
  - Кто зачинщик? - рявкнул он.
   "Какой зачинщик? - удивился Ги. - Не было никакого зачинщика".
  - Он, - выкрикнул Дя и показал пальцем на друга...
   "Я?" - изумился Ги. Начальник полицейского отряда крупными шагами приблизился к нему, взял за шиворот и рывком поставил на ноги.
  - Я? Почему? Я ничего не знаю!
   Его не слушали. Управляющий брезгливо поморщился и произнес страшное слово:
  - В такобэя.
   Полицейские сразу на месте насовали парню тумаков и, окровавленного, доставили в участок. Там его снова избили, потом бросили в камеру, чтобы утром отправить в Тэннай.
   Там, в такобэя Тэнная, Ги по достоинству оценил предательство друга детства. Надо сказать, больше он ни разу Дя не видел. В 44-м были законсервированы все шахты Эсутору, которые к тому времени еще работали, а корейцы в большинстве были отправлены в забои Хоккайдо. Вероятно, Дя был в их числе.
   Занятому собственным выживанием Ги скоро стало все равно, где и как сгинул бывший друг. Больше он друзей не заводил. Сблизился с одним по имени Му Хён, но сильно ему не доверял. Этот Му Хён поведал шепотом, что был завербован точно так же, как Ги.
  - Когда нас привезли в Тэннай, нам сказали, что мы должны отработать деньги, которые Япония потратила на вербовку, - рассказывал он. - А еще нам выдали аванс, который тоже надо вернуть. Только тогда мы сможем заработать на дорогу домой. А вернуть долги никак не получается...
   Такобэя, или кангокубэя, изначально создавались на Хоккайдо и Карафуто для заключенных преступников. Этих несчастных называли "тако". После экономического кризиса в такобэя вербовали корейцев и китайцев.
   Ги заковали в наручники. Вооруженные охранники следили за работой. Тако запрещалось разговаривать друг с другом. У Ги от долгого молчания даже голос пропал. За малейшую провинность избивали палками, иной раз до смерти. Кормили настолько плохо, что у бедняг неизвестно, в чем душа держалась.
   Весь труд в такобэя делался вручную. Никаких вагонеток, отбойных молотков, грузоподъемников, пусть даже изношенных еще в Японии - на всё были руки и спины. Угольные пласты взрывали. Взрывчатку привозили местную, из Хакуя, с завода "Карафуто Каяку Когё".
   Грузить уголь стало некуда - не было судов. Угольные склады в порту были заполнены доверху, на причалах его тоже скопилось достаточно. Шахты законсервировали. Тако заставляли выполнять самую тяжелую и грязную работу в округе Эсутору: в порту, на оставшихся предприятиях, на помойках. Занимались и ремонтом дорог.
   В порту погиб Му Хён. На него упал сорвавшийся с погрузчика мешок с цементом. Ги перевернул приятеля на спину. Му Хён стонал и загребал пальцами пыль.
   Подошел надсмотрщик.
  - Пошевели ногами, - велел он.
   Му Хён отрицательно качнул головой. Надсмотрщик перехватил палку удобнее. Точный удар в висок - и страдалец навеки закрыл глаза. Надсмотрщик велел Ги отволочь убитого в дальний конец пирса и бросить в море.
   Летом снова загорелись леса. Пожар перекинулся в город. Эсутору горел так, что ночью было светло, как днем. Сгорело триста домов - настоящее бедствие для жителей.
   Ги равнодушно смотрел на пожар из барака - поседевший, изможденный, костлявый девятнадцатилетний старик.

Глава 19 ПРИКОСНОВЕНИЕ К ТАЙНЕ

В небе такая луна,
  Словно дерево спилено под корень:
  Белеется свежий срез.
  Мацуо Басё (1644 - 1694 гг.)

   
   Второй раз Казуки увидел Акеми в сентябре 1944 года. Он так и не забыл прикосновение к прекрасной, будоражащей тайне. Увидеть гейшу снова побудило неприятное событие. В начале года родители настойчиво заговорили о женитьбе. Ибура уже обзавелся семьей, но далеко от родительского дома, в Эсутору, где ему предложили место преподавателя в гимназии. И сын у него успел родиться. А Казуки скоро отметит тридцатую годовщину, но о свадьбе до сих пор не помышляет.
   Выбор невест был богатый: война забирала молодых мужчин, и зачастую вместе с жизнями. Отец подыскал невесту из достойной семьи, Киёмидзу получили согласие на брак, но случилось несчастье: невеста умерла от обычной простуды. Апрель на Карафуто - месяц коварный: солнечный, влажный и, как водится, ветреный. Девушка простудилась, болезнь дала осложнение на легкие, и в мае невесты не стало.
   Казуки видел ее только дважды: в первый раз на смотринах, второй - на похоронах. Событие произвело на него тягостное впечатление. Родители, догадываясь о состоянии сына, о свадьбе больше не заговаривали. Решили отложить вопрос на будущее.
   Жизнь текла своим чередом. Казуки строчил репортажи левой рукой, а правую круглый год прятал в перчатке. Было ему как-то пусто и серо. Вероятно, и в самом деле надо было жениться и растить детей, чтобы некогда было думать о смысле жизни. В декабре пришло понимание, что надо каким-то образом выбираться из мрачного, нерадостного состояния, когда ничто не вызывает, как раньше, жгучего интереса.
   И Казуки захотел увидеть Акеми.
   Кадо был уже обременен семьей, но за мысль ухватился. Он дал адрес окия и вручил письменные рекомендации от себя и своего отца.
   Теперь за вечер платил Казуки.
   В этот раз Акеми была не с Мисаки, а с другой гейшей, которая представилась Юри. Казуки волновался перед встречей и радовался этому волнению - оно было настоящее, живое. Опасался только одного - разочароваться, увидев Акеми. Он знал, насколько обманчивым бывает прекрасное воспоминание.
   Разочарования не случилось. Акеми склонилась, приветствуя гостей чайного дома, сияющая в бело-голубом кимоно, расшитом сказочными цветами и каплями дождя. В груди Казуки что-то сладко оборвалось, и в первый миг он не мог вымолвить ни слова. И снова, как в прошлый раз, пластичный жест ласково напомнил гостям: надо разуться.
   Церемония чаепития была знакома, но гейши при строгом соблюдении всех правил ухитрились сделать ее совсем непохожей на ту, которая была два года назад. Юри, облаченная в сине-голубое кимоно по случаю дождливой погоды, следила за очагом. Беседу вела в основном Акеми. Она целиком завладела вниманием Казуки. Кадо забавлялся, глядя на друга, и беззлобно его подначивал, давая повод множеству невинных шуток. В этот раз было весело. Казуки оживился, сыпал комплиментами, откровенно любовался тонкими запястьями Акеми и гибкой по-кошачьи спинкой - тем, что открывало сложное одеяние. "Там, под кимоно, на ней ничего нет", - думал Казуки. Кожа от вожделения покрывалась мурашками, все волоски на теле вставали дыбом.
   Акеми начала вырезать из цветной бумаги фигурки животных, а друзья отгадывали, кого она вырезает. Последнюю фигурку Казуки вытянул из рук искусницы. В тот момент было совсем неважно, какую зверюшку она изготовила. Доли секунды они оба держали один предмет, и Казуки словно пронзило током.
   Зверюшкой оказался красный тигр, припавший к земле при виде добычи.
   Кадо бумажные фигурки не слишком интересовали. Гораздо ближе была тема войны, которой был охвачен весь мир.
  - Скоро Германия потерпит крах, - говорил Кадо, - и Япония останется без союзника. А у нас и без того положение очень сложное, и военное, и экономическое. Победить США не удалось, а ведь адмирал Ямамото об этом предупреждал. Теперь Штаты бомбят Курилы. Начали в 43-м, и конца бомбежкам не видно.
  - Мстят за Перл-Харбор, - отозвался Казуки.
  - Если бы это было только мщением! Они хотят задавить Японию. Их подводные лодки топят наши суда, которые везут на Курилы войска, военное снаряжение и продовольствие. С Курил уже сняты все боевые самолеты, военные корабли покинули острова.
  - Но бомбежки все равно не прекратились, - заметила Юри.
  - Япония теперь открыта для Америки, но вести войну во всех направлениях сразу мы не можем, - добавил Казуки.
  - Одна надежда, что русские не объявят нам войну, - сказала Юри.
  - Надо, чтобы они согласились продлить пакт о нейтралитете, ведь он заканчивается в апреле 46-го года, - добавила Акеми. - Или заключить пакт о ненападении.
  - Думаете, русские простили нам оккупацию Севера в 20-х годах? - усмехнулся Казуки. - Мало того, мы держим в руках пролив у южного мыса Камчатки, проливы Соя и Цусимский, то есть мы фактически заперли все удобные выходы России в Тихий океан. Советский Союз наверняка захочет обеспечить себе свободный выход в море на Дальнем Востоке.
  - Думаешь, он объявит нам войну? - спросила Акеми.
  - Этого необходимо избежать, - ответил Кадо. - Япония не выдержит войны с русскими.
  - Но русские уже истощены войной на западе!
  - Мы тоже истощены. Не исключено, что СССР после победы над Германией объявит Японии войну. Этой войны надо избежать любой ценой. Воевать с русскими - себе дороже.
  - И какой же будет цена? - спросила Юри.
   Друзья переглянулись.
  - Вплоть до уступки России Северных Курил и Карафуто, - тихо сказал Казуки.
   Акеми ахнула:
  - Неужели наше правительство способно отдать Карафуто?
  - Если речь пойдет о сохранении Японии - да, - ответил Кадо.
   Юри приложила палец к губам:
  - Тс-с...
  - Пойдемте слушать дождь, - предложила Акеми.
   Чаевники гуськом выбрались наружу, в темноту позднего вечера, и встали на крыльцо под навес. Акеми погасила каменный фонарь. Свет шел только из открытых дверей чайного дома.
  - "Ливень хлынул потоками.
  Кого не обрадует свежесть цветов,
  Тот - в мешке сухая горошина*", - тихо пропела Юри.
  - Чьи это строки, королева ночи? - шепотом спросил Кадо.
  - Такараи Кикаку. Он был учителем поэзии, а сам учился у великого Басё.
  - Разве это не чудо, что вода льется с неба? - шепотом спросила Акеми.
   Подсвеченные из домика длинные нити дождя посверкивали в ночи, словно бриллиантовые. Чаевники замерли, вслушиваясь в настойчивый шепот Мироздания. Казуки ощущал близость Акеми настолько остро, словно здесь, в узком пространстве блистающих нитей, они стали единым целым. Вместе с тихим, торопливым шелестом дождя Казуки жадно впитывал тревожное, пронзительное чувство, уже знакомое ему, и в то же время совершенно новое.
   Оставшийся вечер Казуки не отпускал Акеми от себя. Его имя в нежных устах звучало так мелодично, словно его вызванивали нежные колокольчики. Вкрадчивая пластика Акеми завораживала.
  - Послезавтра - праздник Дзюгоя, - напомнила Юри, подавая сласти. - Древнее поверье говорит, что на луне растет лавровое дерево. Осенью его листья покрываются багрянцем, и лунный свет становится особенно ярким. А лунный заяц толчет в ступе листья лавра и готовит лекарство долголетия.
  - Бабушка в детстве мне рассказывала, что заяц на луне толчет рис и печет из него колобки данго, - сказал Кадо.
  - Мой господин будет любоваться на луну? - спросила Акеми.
  - Только вместе с тобой, - с серьезным лицом ответил Казуки. - Без тебя я на нее даже глаз не подниму.
  - Это заявление требует пристального внимания, - заметил Кадо. - А ты, Юри, хочешь увидеть луну на празднике Дзюгоя?
  - Мы с Акеми будем любоваться на луну из окна, - с мягким смехом ответила гейша.
  - Из окна неинтересно. В городском парке ночью будет праздник. Мы с Казуки пойдем обязательно. Вы там будете?
  - У нас строгий режим, - смеялась Акеми.
  - И очень строгая ока-сан, - в тон добавила Юри.
  - Убежать сумеете? - спросил Казуки. - Нет? А если я помогу?
   Кадо рассмеялся:
  - Что ты задумал, дружище? Ты, никак, собрался выкрасть из окия двух самых красивых гейш Тойохары? В лунную ночь украсть котел**?
  - Значит, ты участвуешь? - коварно уточнил Казуки.
  - На праздник Полной Луны я буду с молодой женой. Хотя... могу помочь.
  - "Бледная луна.
  Мне вдруг захотелось
  Украсть арбуз*", - хихикнула Юри.
   Акеми подняла невинное лицо с дерзкими глазами:
  - Наша с Юри комната на втором этаже.
  - О, у нас прекрасный вид из окна. Мне не хочется ехать в городской парк, чтобы увидеть то же самое, - мурлыкнула Юри.
  - Но ведь Юри никому не скажет, что Акеми ночью не будет в комнате? - заметил Казуки, демонстративно пропустив мимо ушей известие о втором этаже.
   Юри напустила на себя испуганный вид и отрицательно покачала головой - нет, не скажет.
  - Кстати, лестница во дворе имеется? - поинтересовался Кадо, который не склонен был игнорировать "мелочи".
  - В сарае у садовника, - ответила Акеми. - Но она под замком.
  - Значит, ты согласна, - утвердительно произнес Казуки.
   Юри восхищенно ахнула.
  - В десять вечера приходит ночной сторож, - сообщила она.
  - Это решаемо, - ответил Казуки и подвинул Акеми лист цветной бумаги:
  - Рисуй. Окия ваш рисуй. И где окно.
   Гейша послушно набросала симпатичный двухэтажный домик с окнами. На обратной стороне листа она уверенными штрихами нарисовала иву, гнущуюся на ветру.
   Казуки ревниво припрятал рисунок в рукаве, где уже хранилась фигурка тигра.
   На прощание он подарил гейшам чаевые, которые девушки назвали "цветочными деньгами".
   Вечер обошелся в четверть годового заработка. Это означало, что единственный шанс увидеть Акеми в ближайшем будущем - по-разбойничьи выкрасть ее из "цветочного" гнездышка.
   И он ее выкрал. В половине десятого вечера друзья наняли два экипажа, один - двухместный. По городу продвигались довольно медленно, потому что по улицам гулял празднично одетый народ, а по проезжей части ехали многочисленные повозки с рикшами и велосипедисты. Казуки весь извелся, пока добрались до места.
   Тойохара отличался геометрически правильным расположением улиц. Строители старались избежать хаотичности построек. Все же далекие от центра улицы были узки и беспорядочны, быстро раскисали во время дождя и долго не высыхали. Громко ругая грязь, разодетый Кадо прошел в окия парадным входом развлекать хозяйку деловыми разговорами, а Казуки тенью проскользнул за дом. В глубине садика отыскал сарай. Замок его не остановил: Казуки еще не забыл занятий каратэ-до сётокан и летние лагеря бойскаутов. Короткий удар пяткой сорвал замок вместе с дужками. Лестница встала рядом с нужным окном. Ловко взобравшись наверх, чему изуродованная рука никак не воспрепятствовала, Казуки заглянул в окно и встретился взглядом со своей ненаглядной.
   Она его ждала... Акеми тихонько отворила ставни и высунулась наружу. Луна освещала ее лицо голубоватым светом. Казуки молчал, смотрел на любимую.
  - Вот такая я без макияжа. Видишь? - молвила Акеми. - А теперь уходи.
  - Ты передумала? - ужаснулся Казуки и чуть не свалился с лестницы.
  - Ах, осторожно! Нет, это ты передумал.
  - Пошли со мной, - позвал он и протянул здоровую руку. Опершись о предложенную ладонь, девушка грациозно переступила подоконник и встала на тонкие ступеньки. Юри, пряча широким рукавом некрашеное лицо, махнула им другой рукой, и, зябко поежившись, прикрыла ставни. Беглецы быстро спустились вниз. Казуки отнес лестницу на место и вместе с Акеми покинул двор, пока домочадцы были заняты капризным гостем и не видели, что творится рядом с домом.
   В городском парке, освещенном множеством фонарей, гуляли принаряженные горожане. Молодые неторопливо дошли до пруда по широкой лесной тропинке. По пути Казуки рассказывал девушке о Хоккайдо, на котором жил во время учебы. Акеми тоже могла многое поведать об острове, который видела только на картинах и фотографиях.
   Круглая луна висела над прудом. На Хоккайдо она гораздо больше, чем здесь... Но не такая загадочная.
   Молодые забрались в крытую лодку, украшенную цветами и разноцветными светящимися фонариками. Там уже сидело десятка полтора человек. Лодочник шестом оттолкнул лодку от берега.
  - Акеми, - шепнул Казуки, - почему ты согласилась убежать со мной?
   Она посмотрела ему в лицо внимательно и без улыбки. Ее взгляд засасывал.
  - У тебя глаза тигра, - тихо сказала она. - Я сейчас не гейша, а обычная земная девушка. Боюсь, что ты разлюбишь меня.
  - Да, я полюбил гейшу, - отвечал Казуки. - За ее таинственность и недоступность. А теперь люблю девушку - с нежной кожей, с родинками на щеке, с тонкими губами и влажными лисьими глазами. С голосом, словно колокольчики, с гибкой спинкой и грацией настороженной оленихи. Добрую, остроумную, отзывчивую. Вот такую - настоящую, без грима. Акеми, я уже не смогу с тобой общаться, как с гейшей - ты будешь слишком чужой и далекой...
   Белая выпуклая тарелка отражалась в черной воде пруда; отражение дрожало и разбегалось мелкими осколками, чтобы снова собраться единым целым.
   Глубокой ночью Казуки привез Акеми к окия. Высокие ворота были заперты. Казуки перелез через них и открыл изнутри. Из будашки выбежал сторож, разразился руганью и поднес ко рту свисток, но тут "грабитель" рухнул прямо на него. Свисток по широкой дуге улетел в кусты. Ноги у Казуки буксовали, как у пьяного.
  - Ты.. Я где... Ты кто?.. - бормотал он.
  - Идиот, ты что, не видишь, куда залез? - ругался сторож. - Да как ты на ворота-то забрался, падаль?
   Казуки придавил ему сонную артерию, отчего ноги старика подкосились. Акеми проскользнула в ворота. Казуки уложил беспамятного сторожа в траву, побежал к сараю и вытащил лестницу. На прощание поцеловал Акеми в лоб, с наслаждением вдохнув тонкий запах с горчинкой. Девушка легко взобралась по шатким ступенькам и исчезла в окне.
   Теперь - лестницу в сарай. К старику: жив ли? Сторож уже шевелился. Бегом в ворота - и извозчику: гони!
   Не знал он, что Акеми - Ёсико потом долго, почти не дыша, сидела у окна без движения, а слезы беззвучно капали на руки, сложенные на коленях. Ей удалось сорвать цветок счастья и вдохнуть его аромат. И отравиться этим пьянящим запахом, лишающим рассудка. Хоть немного счастья... Ей не вырваться из окия - Казуки этого еще не знает. Зато знает она - слишком хорошо, чтобы надеяться.
   Утром Казуки явился в окия с официальным визитом. Абе Изуми внимательно выслушала его и сказала:
  - Разумеется, гейше нежелательно оставлять профессию. Она тратит на обучение долгие годы и отрекается внешнего мира. Профессия такова, что учиться приходится всю жизнь. Мне приятно слышать, что вы хотите стать для Акеми не просто данна*, а ее супругом. Это значит, что она гейша высокого уровня. Вы спрашивали ее, желает ли она оставить профессию ради замужества?
  - Спрашивал, - произнес Казуки, чуя какой-то подвох. - Она ответила как-то уклончиво, и у меня сложилось впечатление, что этому есть причина.
  - Да, причина имеется. Видите ли, я обучала Акеми за свой счет. Родные учебу не оплачивали.
  - И что это значит?
  - Это значит, что если она захочет покинуть окия, ей придется выложить эту сумму. Плюс возмещение ущерба за испорченное кимоно. Сумма взята не с потолка, она отражена в бухгалтерии и значится в камбукане*. А мне придется уплатить пошлину за удаление имени Акеми из списка гейш Тойохары.
  - Какова же общая сумма?
   Услышав астрономическую цифру, Казуки потерял дыхание.
  - Именно эту сумму придется уплатить данна.
  - Или будущему мужу.
  - Понимаю, сумма большая. Но Акеми обучается у меня с восьмилетнего возраста. Даже сын Хаттори отступился. Да-да, он хотел стать данна моей Акеми.
   Хозяйка самодовольно подняла подбородок.
  - Я могу увидеть ее?
  - Что ты ей скажешь? Что любишь ее и будешь любить всю жизнь? Что хочешь жениться на ней, но обстоятельства не позволяют? Пожелаешь счастья? Возьмешь с нее клятву, чтобы она тебя не разлюбила? Знаю, она тебя тоже любит, иначе бы ты сюда не пришел. Но гейша - особенное создание, и любовь у нее не такая, как у обычной женщины... А может, вы все-таки соберете нужную сумму?
   Глаза Абе Изуми подозрительно сузились:
  - Не ты ли посетил нас ночью?
  - Нет. Я был с семьей на празднике Дзюгоя.
   Если хозяйка узнает, что именно он был причиной открытых ворот, сбитого замка на сарае и беспамятства сторожа, Акеми будет наказана.
   Казуки покинул окия и уселся в экипаж в каком-то беспамятстве. "Лучшее, что я могу для нее сделать - дать ей возможность забыть обо мне. Любовь гейши особенная, но Акеми не только гейша. Не просто гейша... Моя любовь сделает ее несчастной".
   Его полюбила самая красивая, самая таинственная девушка Тойохары, но можно ли считать это везением?

0

11

Глава 20 КОГДА НЕ ДЕЙСТВУЕТ ВОЛЯ ИМПЕРАТОРА

  11 февраля 1945 года в Ялте между СССР, США и Великобританией было подписано соглашение. Советский Союз обязался вступить в войну с Японией спустя два-три месяца после капитуляции Германии.
   5 апреля Советское правительство объявило о денонсации советско-японского пакта о нейтралитете.
   Безоговорочная капитуляция Германии 8 мая 1945 года продемонстрировала японскому руководству, что у него нет шансов на успешное завершение войны. Все попытки японского правительства найти приемлемый выход успеха не имели. 26 июля была опубликована совместная декларация Великобритании, США и Китая, которая требовала капитуляции Японии и перечисляла принципы мирного урегулирования. 28 июля японское правительство отклонило эти требования.
   6 и 9 августа - Хиросима и Нагасаки.
   8 августа 1945 года СССР присоединился к Потсдамской декларации и объявил войну Японии.
   
   Ги споткнулся в порту о кнехт. Как его угораздило не заметить этот толстый железный пень - непонятно. Тем более Ги нес на спине мешок с углем, согнувшись в три погибели и едва не взрыхляя носом землю. За то, что упал, получил палкой от надсмотрщика. За то, что не сумел сразу подняться с мешком - получил еще раз. И забыл об ушибленной ноге.
   Нога напомнила о себе следующим утром. Он приложился о кнехт сразу и чуть ниже колена, и пальцами ноги. Под коленом назрел синяк, пальцы опухли, под ногтями налилась чернота. Ходить было больно. Хромой тако - не редкость. Главное, работает. И Ги хромал и работал. Кандалы на руках стали мешать еще больше. Он давно притерпелся, но сейчас бы ужом из них выполз.
   Наступило 9 августа, но тако еще не знали, что русские объявили войну японцам. Дух тревоги висел в воздухе и проникал в каждую щель. Надсмотрщики лупили заключенных с особым остервенением.
   Ги было плевать на все войны на свете. За неделю синяк под коленом сменил все цвета радуги, чуть-чуь побледнел и стал темно-желтым с прозеленью. И сильно не беспокоил. А вот пальцы стали в два раза больше. Три ногтя начали отставать. Каждый шаг пронзал болью до самой маковки. Надсмотрщикам немощь показывать нельзя. Увидят, что встать не можешь - забьют палками. И Ги, стискивая зубы и покрываясь испариной, утром поковылял в порт с другими тако. Чтобы выжить.
   С неба послышался гул мотора. Тако и надсмотрщики задрали головы, но плотные облака обложили небо от горизонта до горизонта. Надсмотрщики палками напомнили заключенным, что когда идешь на работу - стоять на месте не положено. Процессия двинулась дальше.
   Из ваты облаков вынырнул самолет и пошел над кварталами Эсутору. Надсмотрщики забеспокоились.
  - Не бомбардировщик, - заметил один из них. - Разведчик.
  - Русский? - спросил другой.
  - Не похоже. Американцы, скорее всего.
  - Чего он тут кружит?
  - А чтобы знать, куда бомбы класть, - буркнул надсмотрщик.
   Самолет сделал широкий круг и пошел на следующий.
  - Русский. Американец бы сюда не долетел.
  - Думаешь, русские бомбить не будут? Чего встали, как бараны? А ну пошли!
   Разведчик еще долго кружил над городом. Жители наглядно убедились: мирной жизни пришел конец.
   Еще один день прожит. Ги лежал на нарах в бараке за городом, не зная, как удобнее пристроить больную ногу. Товарищи по несчастью ничем не могли помочь. Несмотря на усталость, тако обсуждали сегодняшний самолет, войну, русских, ненавистных японцев, гадали, чем закончится война, и, главное, что их ожидает в ближайшие дни. Страшно было...
   Вечером следующего дня прилетело несколько гидросамолетов и сбросило зажигательные бомбы на Хамасигай. Пожар мгновенно охватил два квартала. Пламя доставало облаков. Лица тако, наблюдавших пожар, ничего не выражали. Охваченные страхом надсмотрщики, которые гнали заключенных из порта в бараки, не догадывались, как злорадничал на самом деле каждый из "подопечных". Ги, сопя от усилий, тяжело припадал на здоровую ногу. Смесь страха и мстительной радости ненадолго оттеснили мучительную боль.
   Утром 11 августа из облаков над Татарским проливом выскользнул двухмоторный самолет. Сначала он кружил над портом Тооро, затем полетел к Эсутору. Все, кто находился в порту, побежали в укрытия. Тако полегли на землю.
   Никаких бомб с самолета не сыпалось. Люди вернулись к своим занятиям.
   Это был советский фронтовой разведчик Пе-2, оборудованный специальными фотокамерами. Сведения о системе обороны японцев в Эсутору были противоречивыми. Чтобы не высаживать десант вслепую, советское командование отдало приказ провести фотосъемку боевых кораблей и военных объектов в портах Тооро и Эсутору.
   Боевых кораблей в портах не было. Японское командование считало Карафуто глубоким тылом. И авиация, и флот давно перебазировались в Японию и Манчжурию.
   
   Как только Киёмидзу Ибура узнал, что Советский Союз объявил войну Японии, он пошел в местное отделение Императорского общества резервистов "Тэйкоку дзайго гундзинкай" и потребовал зачислить его в ряды добровольцев. В небольшом помещении было не протолкнуться. Пришли не только мужчины, но и женщины, подростки, и даже дети. Военнослужащий в очках с круглой оправой составлял списки желающих встать на защиту Эсутору. Военный записал фамилию Ибуры и велел 11 августа к десяти прийти на городскую площадь.
   Утро снова выдалось пасмурным. Сплошная пелена облаков способна висеть над Карафуто неделями - ни дождя, ни солнца.
   На трибуне выступал глава округа Эсутору.
  - Все мы знаем, что Россия объявила нам войну, - громко вещал он, так, чтобы его слышали на всей площади. - Сорок лет мы владеем землей, которая испокон веков считается японской. Сорок лет мы ее облагораживаем, распахиваем поля, строим фабрики и заводы, порты и целые города, прокладываем дороги через сопки, болота и непроходимые леса. Ловим здесь рыбу. Рожаем детей. Большинство из нас родилось и выросло на этой земле! И вот теперь у нас хотят ее отнять. Уже сожжены два квартала Хамасигая. Это только начало. Сегодня пришло известие: рано утром советские войска перешли государственную границу у пятидесятой параллели. Бой за Карафуто уже идет. А вот и русский разведчик...
   Со стороны моря донесся отдаленный рокот моторов. Толпа горожан заволновалась, зашумела, головы повернулись в сторону еле видимого отсюда самолета, летящего над портом.
  - Бой уже начался, - повторил градоначальник, привлекая к себе внимание. - Харамитогский укрепленный район, который прямо сейчас, в эту минуту, сражается с русскими - это предполье и две линии обороны. Русских захватчиков ждут доты* и дзоты*, противотанковые рвы, проволочные заграждения и минные поля. На защиту нашей земли встала 88-я пехотная дивизия, пограничники и резервисты. Мы тоже не будем сидеть сложа руки. Надо опасаться не только бомбежек, но и нападения с моря. На защиту Эсутору идут три пехотные роты*: из Найро, Камисикука и Маоки. Мы понимаем: этого мало. В резервисты уже записалось более пятисот человек. Среди них есть женщины, студенты, ученики. Всех, кто желает записаться, прошу подойти в штаб Общества резервистов. Те, кто уже записался, должны остаться после митинга на площади для решения организационных вопросов и проведения предварительных учений.
   Градоначальник возвысил голос:
  - Не допустим поражения Великой Японии! Не уступим русским ни клочка земли Карафуто!
   Площадь содрогнулась от дружного рёва. Поднялись сжатые кулаки. Ибура кричал вместе со всеми. Карафуто - его родная земля. Он родился в Тойохаре, там же появился на свет его сын. Жена ждет второго. Его отец пешком исходил леса губернаторства вдоль и поперек. Только сейчас Ибура осознал, что любит эту землю - с пасмурным летом, скупым солнцем, затяжной осенью, влажными порывистыми ветрами, с сопками, поросшими темными дремучими лиственницами. Нет, Великая Япония не может потерпеть поражение. Если это случится, Ибура не вынесет позора и покончит с жизнью. Высоко над головой он поднял крепко сжатый кулак.
   После митинга активисты Общества сформировали из добровольцев Специальный отряд обороны, куда вошел Ибура, как хороший стрелок, и несколько добровольческих боевых отрядов.
   12 августа налетели бомбардировщики. Бомбы рвались в порту и в южной части города. Все, кто был в порту, попрятались в помещения. Несчастным тако прятаться было некуда, они полегли на землю. Ги казалось, будто на него обрушилось небо. Земля под ним вздрагивала. Пыльный воздух застревал в горле.
   Взорвался склад с горючим. Жирное черное пламя взметнулось вверх. Десятки бочек с горючим взрывались одна за другой. Занялась огнем огромная куча угля. Ги от страха куда-то пополз, начисто позабыв о больной ноге, но ползти было некуда: горело всюду. Бомбы падали в акваторию, вздымая воду, катера опрокидывались и тонули. Волны перехлестывали через причал. Баржа приняла смертоносный груз и тут же затонула. Жарко полыхала землечерпалка. Исходили черным дымом длинные портовые склады. "Ы-ы-ы..." - выл от страха Ги, вытаращив красные глаза.
   Взлетел на воздух железнодорожный мост, остановила работу поврежденная электростанция. Бомбардировщики убрались, оставив за позади зловещее облако дыма над городом.
   Ибура помог домочадцам разместиться в кузове грузовика. Жена смазала на щеке сажное пятно, маленький сын кашлял от дыма. В кузове плотно сидели женщины, дети, старики, пожилые люди. Мимо по дороге в Камиэсутору ехали грузовики с эвакуированными горожанами.
  - Скоро приеду, не волнуйся, - сказал Ибура, стоя рядом с бортом. - Ничего. Русские ослабли в войне. Мы их сюда не пустим.
   Жена кивала головой, а губы у нее непослушно кривились.
  - Возвращайся скорее к нам. С победой, - сказала она.
   Как будто он мог вернуться без победы!
   Грузовик поехал. Ибура поправил на плече винтовку, которую ему выдали в штабе. У него было охотничье ружье, но война - не охота. Это ему объяснил активист "Тэйкоку дзайго гундзинкай".
   Ибура сумеет встретить русских. Он вернет им сожженный Хамасигай и разбомбленный порт! И сажное пятно на щеке жены.
   На следующее утро, едва рассвело, на рейде показались серые военные корабли. Сидя на крыше двухэтажного дома, Ибура насчитал шесть катеров и один эсминец. Эскадру сопровождала подводная лодка. Эсминец выпустил облачко дыма. Донесся низкий, упругий "бум-м". Снаряд взорвался где-то на улицах. Катера подкрадывались всё ближе. Ибура понял, что сейчас начнется обстрел города, и выстрелил из винтовки наугад в сторону эскадры. Понимая, что ему нечего противопоставить советским кораблям, он торопливо покинул крышу.
   На катерах заговорили крупнокалиберные пулеметы. Со стороны метеостанции затарахтел станковый пулемет, не позволяя русским кораблям приблизиться вплотную к берегу. Эскадра обстреляла город и скрылась в море.
   14 августа к порту подошел "морской охотник". Японцы, опасаясь десанта, открыли огонь из пулемета, и небезуспешно. Катер убрался ни с чем.
   В полдень 15-го Ибура услышал по радио императорский указ о прекращении войны. Не поверил. Япония не может капитулировать! Подхватил винтовку, понесся к мэрии. Там уже собралась большая толпа, горожане шумно переговаривались. Глава окружного управления вышел к людям с листом бумаги в руках.
  - Я получил телеграмму из Тойохары, подписанную генерал-губернатором Тосио Отцу. Вот что в ней написано: "Несмотря на указ императора, мы с честью пойдем до конца". Не позволим духу упадничества овладеть нашими сердцами! Будем стоять насмерть!
   Толпа ответила дружным ревом. Сдавать русским Эсутору никто не собирался!
   Вечером после учений офицер из пехотной роты зачитал резервистам приказ из штаба дивизии: "Отвести все боевые отряды добровольцев в Камиэсутору, который должен стать последним рубежом обороны".
   Там, в Камиэсутору, жена и сын Ибуры. Последний рубеж!
   Однако на следующий день, 16 августа, туда направились не все резервисты. В пять утра русские высадили десант в соседнем Тооро, километрах в десяти от Эсутору. В половине седьмого утра Ибура погрузился с другими добровольцами на грузовик и поехал в Тооро.
   Бой длился три часа. Русские взяли городок. Пришлось отходить в леса. Резервисты, выполняя приказ, двинулись пешком в Камиэсутору.
   Десантники окружили Тайхэй, где их встретила японская пехотная рота. Ибура и еще несколько стрелков из числа резервистов зашли в тыл. Они стреляли по русским из зарослей и тут же без следа исчезали в непроходимом лесу. Ибура потерял товарищей из виду и действовал самостоятельно.
   Тайхэй держался крепко. В помощь десантникам прилетели штурмовики, бомбили поселок. Ибура не стал дожидаться развязки - день клонился к вечеру, а ему надо было идти в Камиэсутору. Было ясно, что к ночи русские возьмут поселок.
   Одуревший от боев, выстрелов, от ходьбы по сопкам, Ибура вернулся в Эсутору уже в сумерках. Решил заночевать, а утром продолжить путь. Город держал оборону. В районе Ямасигая слышались непрерывные выстрелы. На рейде стояли четыре русских тральщика и вели перестрелку с японскими пехотинцами. Те палили по судам из крупнокалиберного пулемета, не давая высадить десант.
   Ибура пошел в Ямасигай. С неба слышался уже знакомый звук моторов. Снизившись над городом в районе боя, самолеты начали обстрел. Тральщики между тем покинули рейд, так и не высадив десантников.
   Ибура добрался до своих, когда бой уже прекратился. Самолеты улетели. Защитники расположились на отдых. Костров не жгли. Света было достаточно: бумажная фабрика вдали полыхала, словно чудовищный факел.
  - Что слышно? - спросил Ибура одного из резервистов.
  - На Харамитогских укреплениях еще сражаются. Ты откуда?
  - Из Тооро и Тайхэя.
  - Что там?
  - Сдали.
   Резервист сплюнул досадливо.
  - Нас так просто не возьмешь, - заявил он. - Русские с самолета обстреляли своих же. Воевать не умеют.
   "Умеют", - подумал Ибура, улегся на землю и тотчас заснул.
   
   После бомбардировки в порту заключенных ни разу не вывели из барака и почти перестали кормить. Они просидели запертые четверо суток. Надсмотрщики ничего не объясняли. 16 августа весь день слышались выстрелы и взрывы, гудение самолетов, пулеметные очереди. Заключенные тянулись к узким окошкам под потолком, силясь рассмотреть, что происходит в городе.
   Ги радовался передышке. Распухшая стопа уже не болела так сильно, но наступить на нее он пока не мог. Глядишь, и не помрет он из-за ноги, отлежится. Вши заели, спасу нет... И почему сегодня совсем не кормят?
  - Конец пришел Великой Японии, - говорили тако между собой.
  - Наконец-то! Меня сюда два года как привезли. Русские освободят!
  - Кто тебе такое сказал? Мы ж работали на японцев! Расстреляют всех без разбору.
  - Расстреляют, конечно! Только сперва могилу рыть заставят. Говорят, они нас от японцев не отличают.
  - Надо уходить в сопки, ребята.
   Стало страшно. Ги понял: ему без разницы, кто победит.
   Сидеть без вести было жутко. Товарищи грохотали в двери, в стены. Надсмотрщик отвечал на стук бранью, пока не надоело.
   К ночи звуки боя утихли. Тако угомонились. Однако тишины не было. Время от времени в городе начиналась перестрелка. Заключенные толком не спали, разговаривали в темноте. Боялись и японцев, и русских.
   Утром проснулись от страшного воя и грохота: начался артобстрел города. Стены барака вздрогнули, с потолка посыпалась труха. Тако сбились в кучу, как испуганная отара.
  - Драпать надо, спасаться.
  - Куда драпать-то?
  - В сопки. Чтоб никто не нашел: ни японцы, ни русские.
  - А дальше что? В лесу кушать нечего.
  - Ох, как бы в нас не угодили!
   И снова протяжный стон, вой и грохот разрывов, сотрясающий дощатые стены.
   Через час артобстрел прекратился. Тако некоторое время прислушивались к тишине. Несколько заключенных поднялись и, бренча кандалами, забарабанили в дверь:
  - Открывайте! Хватит нас здесь держать!
   Никто не откликнулся.
  - Хоть бы сматерился, чтоб знать - здесь он или сбежал!
  - Какая разница, здесь он или нет? Ломай дверь!
   Несколько сильных ударов - и бастион пал. Тако вырвались из барака на улицу. Ги ковылял последним. Воздух был наполнен дымом - так, что ело глаза.
  - Никого. Разбежались все.
  - Куда теперь?
  - В сопки!
   Ворота такобэя были распахнуты настежь. Заключенные, озираясь, как дикие звери, вышли наружу. Со стороны города доносилась непрерывная стрельба. На улицах шли тяжелые, кровавые бои. Тако об этом не знали и знать не хотели. Они направились в сторону сопок.
   Ги сразу стал отставать. С каждым шагом его всего пронзала боль. Никто из тако не догадался обернуться назад, а Ги ни разу их не окликнул.
   До подножия сопок он добрался один-одинешенек. Товарищи давно исчезли в лесу. Ги отломал от поваленного сухого дерева приличную ветку, очистил ее, превратив в довольно удобную палку, и, опираясь на нее, пошел на подъем.
   Небо гудело моторами: город снова бомбили.
   Подъем был пологий. Лес стоял стеной - заросший елями, ольхой, лиственницей, шиповником, заваленный погибшими деревьями, густо оплетенный паутиной. Отзвуки боев сюда почти не проникали.
   Ги устал подниматься. Понял, что шагу больше не сделает. Обернулся. Лес обступал со всех сторон. Большой желто-красный паук плел тенета. Невидимая птичка старательно выводила трель.
   Ги с наслаждением завалился в заросли под раскидистой черемухой, опутанной лианами кишмиша. Нога разболелась с новой силой. Зато он был свободен! Сколько продлится свобода и чем закончится, Ги не знал. Он не думал о том, что в лесу Карафуто нечем поживиться, разве что сладким виноградом кишмиша и вязкой ягодой черемухи. Он наслаждался свободой.
   
   В половине десятого утра Ибура покинул город вместе с остальными резервистами. На чердаках остались стрелки-смертники. Боевая группа направилась к Камиэсутору - "последнему рубежу".
   Резервисты шли лесом, чтобы не обнаружить себя на дороге. Ибура думал о том, что русские наверняка последуют за ними. Он отделился от группы и поднялся чуть выше, где рос густой лес. Выбрал подходящее дерево и залез наверх. Отсюда хорошо просматривалась дорога на Камиэсутору. Ибура приготовил винтовку и стал ждать.
   
   Японец с винтовкой чуть не наступил на Ги ботинком с рифленой подошвой. И полез на черемуху. Обосновавшись на ветвях, он направил винтовку в сторону дороги внизу.
   Ги боялся шелохнуться. Он едва различал японца в густой листве. Время шло. Уже и здоровая нога затекла, а японец все сидел и сидел. А потом начал стрелять. С дороги послышались ответные выстрелы. Пальнув семь или восемь раз, японец соскользнул вниз. Ги видел снизу его ноги и спину.
   Глаза корейца сузились. Стараясь не звякать кандалами, он бесшумно поднялся на ноги. Перехватил палку удобнее, как это делали надсмотрщики.
   Ибура услышал за спиной движение и резко повернулся всем корпусом. И получил сокрушительный удар по лбу.
   Уложив японца на месте, Ги отбросил сломанную палку и сел на землю: больная нога стоять не желала, здоровая затекла и оттого не держала. Снизу послышался шум: кто-то продирался сквозь заросли, причем очень быстро. Ги на заду отполз в кусты. Шелест и треск приблизились, послышалась незнакомая речь. Русские! Если его найдут - сразу расстреляют. Ги затаился.
   К черемухе вышел русский боец и чуть не споткнулся о лежащего японца. На возглас откликнулись сразу со всех сторон. Подошли еще русские, все в военной форме, в сапогах, с автоматами. Ги разглядывал их со страхом и любопытством. Они все были на одно лицо: длинноносые, с белесыми бровями. А кожа - смуглая. Ги думал, что кожа у русских белая, как снег.
   Бойцы растолкали "убитого" японца.
  - Жив, курилка! - смеялся солдат. - Гляньте, какая шишка на лбу! Приходи, кума, любоваться! Кто ж тебя приложил-то?
  - Медведь!
  - Леший!
   Ги ни слова не понимал. Русские перевернули японца на живот и связали за спиной руки. Тот шипел, как змея. Несколько человек в это время прочесывали окрестности. Ги сидел тихо. Пленного поставили на ноги. Он рванулся в сторону, но бойцы перехватили его "на лету". И повели вниз, к дороге. Три человека остались, шерстя в ближайших зарослях.
  - Ну, вот он, наш герой! - провозгласили прямо над головой Ги. Тот оглянулся и увидел круглое, как луна, лицо и улыбку от уха до уха. Ги жалобно завыл и прикрыл руками голову.
  - Смотрите, а на нем кандалы! - удивился боец.
   Подошли его товарищи.
  - Вставай, чего расселся-то?
  - Откуда украшения? С тюрьмы сбежал, что ли?
  - Да он не бельмеса.
   Несильным тычком сапогом в спину Ги заставили подняться.
  - Ну у тебя и видок. Погодите-ка, да он хромает! Обувка-то куда делась?
   Русские увидели почерневшую стопу. Может, Ги показалось, но в голосах проскользнули участливые нотки. Круглолицый перебросил через плечо закованную руку Ги и потащил вниз. Русские по пути переговаривались.
  - Ф-фу, ну и запашок же от него! Беглый, что ли, черт его знает...
  - Не жалуют они своих преступничков.
  - Ладно, потом разберемся. Что-то они с этим змеем в лесу не поделили. Видали, как шипел? Гы-гы-гы!
   Ги привели в Эсутору. По городу ходили русские, все вооруженные. Японцев не было видно. Ги словно очнулся от оцепенения, в котором пребывал полтора года. Удивительно, но сначала его повели в больницу, полную раненых. Хирург, и без того перегруженный, уделил ему несколько минут. Лечение ограничилось тем, что врач промыл ногу в марганцовке, намазал вонючей липкой мазью и перебинтовал. Рядом неотлучно находился боец - стерег пленника. После перевязки он снова перебросил через плечо руку Ги и потащил к одноэтажному дому неподалеку от больницы.
   Увидев, что дом полон пленными японцами, Ги завопил и чуть не сбил конвоира с ног.
  - Ты чё, озверел? - удивился солдат, заталкивая его обратно в дом.
  - Не-е-е, не пойду! - кричал Ги по-корейски и рвался обратно на улицу.
   Русский разозлился. Японцы молча наблюдали за этой сценой. Находиться под одной крышей с тако не хотелось. Ближайший пленный приподнялся, состряпал брезгливую мину и недвусмысленно показал на выход пальцем.
  - Да что за ерунда? - опять удивился боец. - Вас, косоглазых, не поймешь. Чего вы расшумелись, как в курятнике?
   В доме было тихо, кричал только Ги.
  - Тако, - буркнул кто-то из пленных.
  - Чего?
  - Кореец, - по-русски ответили ему.
   Боец вздохнул и потащил беднягу в комендатуру.
   Чтобы поговорить с корейцем, командир велел привести пленного японца, который владел русским языком. Ги рассказал, как его угнали на шахты Карафуто и как он стал тако. И про то, что все корейцы ушли в сопки, а куда - он не знает. И про то, как чуть не убил японского снайпера. Молодой солдат записал рассказ в протокол. Возраст Ги вызвал у русских недоумение.
  - Двадцать лет? - переспросил командир переводчика. - А ты не путаешь? Ну-ка, переспроси еще раз. Может, он на шахтах ваших двадцать лет проработал?
   Переспрашивали раза три, даже заставили показать на пальцах.
  - Двадцать лет, значит... Да-а... - протянул командир, по-новому рассматривая согбенного, беззубого старика с впалой грудью. - Сыну моему двадцать два... В Пхеньян пока не вернешься, там еще порядок не навели. Здесь останешься.
   Конвоир вывел несчастного из комнаты и принес мисочку с теплой водой, в которой были лук, крупа и порезанный незнакомый овощ. Ги сначала взял черпалку, но одна была слишком маленькая, а есть очень хотелось. Он жадно выпил воду, чуя, что она пахнет мясом, а гущу выбрал руками. Даже кусок мяса попался! Солдат забрал миску и принес еще.
  - Вот и хватит тебе, а то плохо будет, - участливо проговорил он. - Командир сказал, что завтра твои кандалы как-нибудь снимут. Помыться тебе надо, пока вшами нас тут не наградил. Говорят, у японцев тут полно бань.
   Солдат по-деревенски поскреб под мышкой. Ги не понимал, что говорит русский, но интонации вовсе не были угрожающими.
  - Как тебя звать-то? Имя как?
   Ги, как ни странно, понял, ответил по складам:
  - Ги. Син Ги Чер.
  - Гоша, значит, - решил солдат. И засмеялся:
  - Говорят, в Корее только три фамилии: Ким, Пак, Син. Иванов, Петров, Сидоров по-нашему. А ты, выходит, Чер по батюшке? А Чер - это как? А хер его знает... Иваныч!

Глава 21 КОНЕЦ ГУБЕРНАТОРСТВА

   Южную часть Сахалина освобождали соединения 16-й армии под командованием генерал-майора Л.Е. Черемисова и корабли Северной Тихоокеанской флотилии вице-адмирала В.А. Андреева. Главный удар возлагался на 56-й стрелковый корпус. Его поддерживала 255-я смешанная авиационная дивизия.
   Сражение на Харамитогских высотах длилось неделю, с 11 по 19 августа. Каждый опорный пункт японцев 79-я стрелковая дивизия брала с боем. Ночью 12 августа 179-й стрелковый полк обошел японские укрепления через болота, вытаскивая технику на руках, и атаковал японцев с тыла. В этих местах Антон Буюклы повторил подвиг Александра Матросова, закрыв собой амбразуру дота.
   16-17 августа продолжались бои в округе Эсутору.
   20 августа подразделения 113-й стрелковой бригады высадились в порту Маока. Японцы оказали отчаянное сопротивление, которое было сломлено превосходящими силами десантников. Следующие два дня шли бои на Камышовом перевале и за каждую станцию на железнодорожной линии Маока - Тойохара. На аэродром Коноторо был выброшен воздушный десант.
   24 августа жители Хонто встретили десантников с советских кораблей белыми флагами. Сутки спустя мэр Отомари с группой японцев вышел навстречу десантникам и заявил о капитуляции.
   Вечером 24 августа в город Тойохара со стороны Камышового перевала вошел передовой отряд десантников 113-й стрелковой бригады под командованием подполковника М.Н. Тетюшкина. С севера от 50-й параллели, с Харамитогских высот, наступали боевые части 56-го стрелкового корпуса.
   
  - Я живу в Отиай с 40-го года правления Мэйдзи, - бурчал Кеитаро. - Жена здесь умерла, сын погиб. Никуда я отсюда не поеду. А вы езжайте, дети. Может, успеете еще.
  - Не можем мы тебя бросить, отец, - уговаривал Монтаро.
  - Почему же "бросить"? У меня дом, огород. С голоду не помру.
  - Никуда мы без тебя не поедем. Раз ты решил остаться здесь, значит, мы тоже останемся.
   Шика слушала спор и увязывала вещи в узлы. Семья большая, а добра нажито совсем немного. Лишняя вещь - лишняя забота**.
  - О внуках подумайте, - сварливо скрипел Кеитаро.
  - Нет, отец, это ты подумай. Ехать, так всем вместе. Или всем не ехать. Надо ехать, отец! За нами обязательно должны выслать пароходы. Не может быть, чтобы Япония нас бросила, - увещевал Монтаро.
  - Не поеду! А вы поедете. Хоть ты и глава семьи, а волю отца надо исполнять.
  - Хорошо, - упрямо склонил голову Монтаро. - Пусть дети едут. А мы с Шикой тоже останемся. Тебя, отца, не брошу.
  - А кто тогда за моей семьей присмотрит? - подал голос Кэн.
  - Ты тоже решил остаться? - менторским тоном произнес Монтаро.
  - Да. Я пойду в Тойохару, запишусь в добровольцы. А вы езжайте. Нельзя семью разбивать. И под русскими оставаться нельзя. Были мы свободные, а станем... рабами.
   Кеитаро изумленно крякнул и заморгал. Потом хлопнул по колену ладонью:
  - А ведь прав, голова. Придется, видать, и мне с вами тащиться. Куда ж вы без меня? Пропадете.
  - А скотину куда? - негромко спросила Шика.
   Кеитаро вздохнул со стоном, произнес:
  - Соседи вон коров режут и рубят кур, чтоб русским не досталось.
  - Вот что, Кэн, - сказал Монтаро. - Съезди-ка в Сакаэхаму один, посмотри, что там. А то, может, и пароходов-то нет, придется в Отомари ехать.
  - В Отомари не поеду, - тут же отрезал дед.
   Кэн, не проронив ни слова, поднялся и пошел седлать лошадь. Хорошо если удастся отправить всю семью. Отца вот тоже одного оставлять нельзя, он совсем старый, почти шестьдесят. Скоро деда догонит.
   Кэн ехал в Сакаэхаму, а навстречу ему брели странные люди, покрытые пылью, измученные, с детьми, с фуросики. Ехали одиночные подводы с людьми. Кэн остановил лошадь около подводы:
  - Вы откуда?
  - Из Ваарэ. Беженцы.
  - И куда?
  - В Отомари. Думали, может, за нами пароходы вышлют. Нету ни одного.
   Известие не обрадовало. По пути встретились беженцы с Эсутору, которые покинули город неделю назад, 12-14 августа. Вероятно, те, кто покинул дома позже, еще не успели сюда добраться.
  - Бомбили нас по дороге, - пожаловалась беженка с четырьмя детьми. - Много погибло. На западном побережье страшно, пошли на восточное. Выходим на берег, а пароходов нет. Некоторые даже с жизнью покончили.
   Можно было возвращаться назад, но Кэн хотел узнать, как дела у родных в Сакаэхаме.
   Рыбацкий поселок был полон людьми. На море - ни одного судна, на берегу только несколько мелких лодчонок с веслами. На горизонте угадывалось несколько точек: самые отчаянные рискнули отправиться в плавание к берегам Хоккайдо на рыбацких суденышках.
   Рафу и Рицуко упокоились несколько лет назад. Раидон сам был старый-престарый, жена умерла в прошлом году. Встретил племянника во дворе. Рядом играли младшие внуки. Вид у дядюшки был самый безмятежный.
  - Куда нам отсюда ехать? - отмахнулся он. - У меня уж возраст не тот для переездов. Я уже здесь как-нибудь. Семью-то, конечно, отправить надо, да вот как? Не дойдут они на веслах до Хоккайдо. Сам видишь, что тут у нас делается. Останемся здесь, куда ж деваться. Придут русские - там видно будет.
   Кэн вернулся в Отиай.
  - Надо ехать в Отомари, - сообщил он. Там порт, должно быть много кораблей.
  - А людей еще больше, - ответил дед недовольно. - Нечего метаться туда-сюда. И к черту можно привыкнуть.** Скотину жаль. Устал я.
   Утром Кэн отправился пешком в Тойохару - поезда уже не ходили.
   
   24 августа по радио сообщили, что советские войска без боя овладели Хонто, а со стороны Маоки по железной дороге движется отряд десантников и уже вплотную подошел к Тойохаре. Турешмат заплакала. Шима, утешая ее, сказал:
  - О Ибуре нет никаких известий, поэтому мы не знаем наверняка, погиб он или нет. Не будем хоронить его раньше времени, маленькая.
  - А вдруг он попал в плен? Ты ведь его знаешь, он не потерпит такого позора.
  - Может, ему удалось уйти в леса. Будем ждать.
   Турешмат рыдала, больше не сдерживаясь. Шима не мог ее утешить. Вероятно, сына они больше не увидят. Думать об этом не хотелось. Шима цеплялся за надежду, что Ибура лесами вернется домой. Но вряд ли, вряд ли! Он такой - будет сражаться до последнего вздоха.
   Где же теперь невестка с внуком?
  - Я схожу в Управление недрами, - сказал Шима. - Посмотрю, что там делается. Может, узнаю что-нибудь. Куда, интересно, Казуки подевался?
   Во дворе Управления недрами и разведкой природных ресурсов горел костер. Сотрудники жгли бумаги. Шима поздоровался, нашел управляющего.
  - Всё уничтожаем, - сообщил тот.
  - Считаете, что всё безнадежно?
  - Да, именно так. Не сегодня - завтра русские будут здесь. Нельзя, чтобы документы достались им. Пусть всё горит синим пламенем.
  - Почему вы не эвакуируетесь?
  - Поздно. Эвакуация захлебнулась беженцами. Кто успел - тот успел. Главные крысы сбежали самые первые, торгаши и дельцы типа Хаттори и Качмарека. Вы-то сами почему не эвакуировались?
  - У нас в Эсутору сын остался с семьей.
  - У меня - то же самое, дети в Маоке. Куда я без них поеду? А теперь уже поздно.
  Кое-кто из наших сотрудников вернулся сегодня из Отомари. Хотели удрать с пожитками с Карафуто. Пароходы с утра еще стояли, битком набитые эвакуированными. Город переполнен беженцами. На причалах не повернешься. Все в страхе: в любой момент могут пожаловать русские. Думаю, в порту уже нет ни одного мало-мальски приличного суденышка. Некуда нам бежать.
   В костер летели кипы документов. Шима пошел прочь. Скоро в город войдут русские. Куда старший-то запропастился? Младший невесть где, еще и этот куда-то делся.
   Казуки "делся" в Императорское общество резервистов. Активист с интересом посмотрел на правую руку Казуки.
  - Стрелять тоже в перчатках будете? - хмыкнул он.
  - Перчатка не мешает.
  - Что вы там скрываете?
  - Травма.
  - На курок сможете давить?
   Казуки сердито промолчал.
  - Согните палец. Не гнется, я же вижу!
  - Я буду стрелять с левой руки.
  - Умеете?
  - Нет. Но я научусь.
   Резервист рассмеялся.
  - Вы - настоящий герой, Киёмидзу-сан. Знаете, я горжусь тем, что я - японец. Мы, японцы, готовы стоять насмерть, несмотря ни на что. Будь у нас лишние стволы, вы бы получили оружие и стреляли бы, как угодно.
  - Мой брат защищал Эсутору. Что с ним, мы до сих пор не знаем. А я сижу, как баба с мокрыми рукавами**. У меня ни жены, ни детей. Никто не останется сиротой, если я погибну. Дайте мне самую старую "арисаку", и я встречу русских так, как они заслуживают.
  - Поймите, у нас острая нехватка оружия. Добровольцы вооружены старенькими винтовками и охотничьими ружьями. Я бы вас взял, но если у нас найдется еще хоть один ствол, я отдам его тому, кто лучше стреляет. Извините, Киёмидзу-сан. У вас, вероятно, есть отец, мать?
  - Да, есть.
  - Лучшее, что вы можете сделать - поддержать их. Япония терпит поражение. Это страшный удар для всех нас. Не мне вам объяснять.
   Казуки, злой и раздосадованный, вышел на улицу. "Пойду в штаб дивизии, - решил он. - Неужели им бойцы не нужны?"
   Так он и сделал. Штабные офицеры мельком глянули на него и посоветовали обратиться в общество резервистов. Даже до дазговора не снизошли, слишком были заняты.
   Казуки покинул штаб и пошел, не зная куда. К другу идти не хотелось. Кадо зачислился в добровольцы неделю назад, показываться ему на глаза было стыдно.
   Несмотря на вечерний час, фонари не зажигались. Центральная улица О-дори стала мрачной и неухоженной. Рядом с конторами горели костры. Люди бросали в огонь бумаги. Немногочисленные прохожие куда-то спешили с хмурыми лицами. Автомобилей, велосипедистов тоже было немного. Автобусы как будто и вовсе не ходили. Казалось, даже листва деревьев шумит тревожно. Скоро по этим улицам зашагают чужаки, враги Японии, а он ничего не может сделать!
   С северной стороны Казуки услышал звуки, похожие на выстрелы. Остановился, прислушался. Далеко отсюда, не понять. Увидел извозчика, велел везти туда. Скоро извозчик остановил лошадь и отказался ехать дальше.
  - Что случилось? - спросил Казуки.
  - Стреляют, - ответил тот. - Сильно. Слышите? По-моему, русские уже здесь. Возвращаться?
  - Нет, я выхожу.
   Казуки расплатился с извозчиком. Тот развернул экипаж, подхлестнул лошадь и рысью погнал обратно.
   Перестрелка была совсем недалеко. Где-то рядом шел бой. Остатки войск и резервисты встали на защиту города. А он, Казуки, совершенно бессилен! За домами раздалась торопливая, хлесткая пулеметная очередь. А ведь где-то в этом районе живет Акеми...
   Казуки побежал прямо на звуки боя. Вот и знакомая узкая улочка, высокие ворота. Как и положено, заперты. Стреляли, похоже, за ближайшим углом. Воздух наполняли пыль и запах дыма. Казуки перебрался через ворота и забарабанил в дверь окия.
   Хозяйка поговорила с ним через дверь, но внутрь не пустила. Что ж, есть и другой вход. Замок на двери сарайчика отлетел вместе с дужкой. Вот и лестница.
   Забравшись наверх, Казуки постучал в окно. Мелькнуло испуганное лицо Юри, потом показалась Акеми. Увидев ее, Казуки едва не потерял опору и вцепился в подоконник всеми пятью действующими пальцами.
   Окно открылось.
  - Акеми!
   Она молчала, смотрела на него и беззвучно смеялась от счастья. Казуки протянул руку:
  - Пошли.
  - Но ока-сан...
  - Пошли.
  - Казуки, я должна ей безумную кучу денег. И камбукан...
  - Скоро не будет камбукана. Потом разберемся. Мне никто, кроме тебя, не нужен. Пошли.
   Невдалеке гремели выстрелы, стучали пулеметы. Где-то совсем близко прогремел взрыв. Дымом уже не только пахло, он стал видимым. Пыль оседала на губах. Перемены взламывали само мироздание, и кто-то в этот момент погибал, угодив под пресс непреодолимых обстоятельств.
   Акеми перешагнула подоконник и ступила на лестницу.
   Из окна, прикрывая лицо, выглядывала Юри.
  - Счастья вам, - сказала она. - Бегите, я должна сказать ока-сан.
   Они спустились вниз и побежали.
   Абе Изуми распахнула дверь, когда они отворяли ворота.
  - Акеми, немедленно вернись! - приказала она.
  - Со мной она будет в безопасности, - ответил Казуки.
  - Вы - грабитель! Пользуясь тем...
  - Вот именно! - ответил Казуки. - Вы не можете вызвать полицию. Заприте лучше ворота.
   Абе что-то кричала вслед, но они не слушали.
   Русских они увидели на следующей улице. Их было четверо, все с автоматами наизготовку.
   Бойцы переглянулись.
  - Гражданские, Стёп, не трогай.
  - Какого черта они здесь делают?
  - Живут здесь.
  - Дома б сидели. Что с ними делать?
  - Пусть идут.
   Казуки не понимал ни слова, только видел, что русские приближаются, наставив автоматы на него и на Акеми. Вдруг дула двинулись чуть в сторону. Русские бойцы теперь смотрели куда-то за спины беглецов. Казуки обернулся и увидел группу резервистов - человек пять-шесть. Японцы держали винтовки. Акеми привалилась к его боку. Дрожала она, как пойманный заяц. Казуки огляделся в поисках выхода. Деваться некуда, с двух сторон узкую улицу зажимали дома. Окна и двери всюду закрыты наглухо. Все звуки куда-то исчезли, мир поблёк. Остались только дула автоматов с одной стороны и стволы винтовок с другой. Да еще горстка сухих листьев, которую с шелестом тащил по дороге ветер - единственный звук, который Казуки слышал в то мгновение.
   Один из резервистов бросил винтовку на землю и протянул руки ладонями вперед. И произнес спокойно и тихо:
  - Ёсико, иди сюда. Только очень медленно.
   Лицо резервиста показалось знакомым. Казуки понял, что Ёсико - это Акеми.
  - Иди, - тихо велел Казуки.
   Она вцепилась в него и покачала головой.
   Беседовать было некогда. Казуки, как мог, загородил ее от русских автоматов и начал осторожно отступать в сторону японцев.
  - Не стрелять, - процедил сквозь зубы русский командир.
   Все стояли, опасаясь сделать движение. Казуки и Акеми подобрались к группе резервистов вплотную. Те осторожно расступились.
  - Теперь бегите, - вполголоса сказал, не оборачиваясь, резервист, который бросил винтовку.
   Один из японцев выстрелил. Русские ответили. Беглецы метнулись за угол дома. Казуки осторожно выглянул: все бойцы с обеих сторон лежали на земле, а к русским спешило подкрепление. Будь проклят тот день, когда Казуки остался без руки! В резервисты записались даже подростки, один он бесполезный, как фонарь днем**.
   Надо было выводить отсюда Акеми.
   Отбежав на приличное расстояние, они остановились и пошли спокойным шагом, тяжело дыша и ежесекундно оглядываясь.
  - Это мой родной брат, - произнесла она.
  - Тот резервист?
  - Да. Это Кэн.
  - Постой, Акеми, как у тебя фамилия?
  - Хатамото. А зовут - Ёсико. Это мое настоящее имя.
  - Ёсико. Хатамото!
   Так вот где он видел этого резервиста! Громадный цех, боль и лицо, смутно маячившее в красном тумане. Брат Акеми...
  - Его убили?
  - Не знаю, лисичка. Не видел.
   Казуки привел ее домой. Ёсико-Акеми с порога склонилась перед родителями, даже не увидев их лиц. Еще неизвестно, как они ее примут.
  - Как тебя зовут, милая девушка?
   Ёсико наполовину разогнулась и увидела высокую, не похожую на японку женщину с добрым, улыбчивым лицом. И заплакала.
  - Берегите ее, - попросил Казуки и ушел.
   Он не вернулся. В боевом отряде резервистов ему вручили винтовку погибшего товарища. На следующий день Казуки участвовал в уличных боях, защищая Тойохару и честь Японии.
   Домочадцы об этом не знали. Шима догадывался, что сын встал под ружье.
  - Надо уходить в сопки, - заявил он Турешмат утром 25 августа. - Казуки мы уже не дождемся. Он не только наш сын, он сын Великой Японии. Это значит, он будет стоять до конца. Не плачь, маленькая. Он вернется обязательно. Не может быть, чтобы не вернулся. Ведь у нас его Ёсико.
   Семья Киемидзу собрала самое необходимое, тепло оделась и покинула дом.
   На улицах царил хаос. Горожане уходили в леса. Многие пытались вывезти с собой мебель, книги, грузили добро в коляски экипажей вместе с узлами.
   В сопку без дорог мебель не потащишь. Приходилось бросать. Люди собственноручно разбивали дорогие сервизы, не в силах унести их с собой. Кое-что закопали в надежде вернуться в лучшие времена.
   Шиме было уже за шестьдесят, но он не растерял навыков жизни в тайге. Он поставил палатку для жены и невестки, разжег бездымный костер. Повесил над костром котелок с рисом. Из палатки доносились приглушенные голоса женщин. Они нашли общий язык и второй день беседуют о чем-то своем. Пусть себе утешаются. В семье Киёмидзу появилась гейша, разве Шима когда-нибудь об этом думал? Прикрыв глаза, он вспоминал, как когда-то давно вернулся из лесов, диковатый, отвыкший от цивилизации, и как увидел на улице гейшу... Сказка приблизилась и вошла в дом. Шима невольно улыбнулся.
   От приятных воспоминаний отвлекли приглушенные расстоянием взрывы со стороны города. Русские самолеты бомбили город. Шиму захлестнула бессильная злость. Он не знал, что бомбежке подверглись только промышленные предприятия. Жилые массивы остались нетронутыми.
   В лесу горожане способны продержаться несколько дней. А потом придется принимать решение.
   В этот день, 25 августа 1945 года, Тойохару заняли советские войска.
   Русские говорят: голод не тетка, пирожка не поднесет. Через неделю лесной жизни беженцы заслали в Тойохару ходоков. Идти вызвались Шима и двое молодых мужчин. Может, удастся узнать о судьбе сыновей...
   На территорию города ступили с оглядкой. Шиме было сильно не по себе: вдруг русские увидят их и сразу расстреляют? Безлюдные, сиротливые улицы стыли тишиной. Ветер вздымал облака пыли. Мертво чернели окна брошенных зданий.
   Вдоль улицы ехал патруль на "Виллисе". Русские на появление японцев отреагировали без агрессии. Жестами пригласили ходоков сесть в машину. Привезли в комендатуру. Там ходокам даже обрадовались, что немало удивило Шиму. Японцев усадили за стол, предложили гречневую кашу с тушенкой, разлили по кружкам спирт. Сами русские тоже сели за стол. Их лица вовсе не были злыми. Шима держался с достоинством. Сопровождающие его мужчины смотрели на русских с ненавистью, но миски с кашей придвинули к себе. Пришел еще один русский, сел за стол, сказал по-японски:
  - Передайте горожанам, пусть возвращаются в свои дома.
  - Наши дома разграблены! - зло ответил один из ходоков.
  - Ваши дома целы, - возразил русский. - Грабеж запрещен. Город патрулируем круглые сутки. Общественные здания, учреждения мы охраняем, чтобы их не подожгли и чтоб имущество не растащили. Даже ваши храмы охраняются. Пожары тушим. Скажу сразу: некоторые дома ограблены. Это - дело рук мародеров, и ваших, и наших. Тех, кого удалось арестовать, будем судить одинаково.
  - Мы вернемся, и что с нами будет? - спросил Шима.
  - В ближайшее время мы наладим обычную жизнь. Предприятия, лавки, магазины снова начнут работать. Советская власть гарантирует, что японцев никто не тронет.
  - Почему мы должны вам верить? - поинтересовался один из ходоков, сомлевший от еды и спирта.
  - Придется поверить. В лесу ваши жены и дети, старые родители. Им нужен покой и комфорт.
  - Нам позволят покинуть Карафуто и уехать в Японию?
  - Все желающие выехать на родину смогут это сделать. Но не сразу. У нас пока нет морского транспорта в нужном количестве. Порты на юге переполнены беженцами. Приходится возвращать людей обратно, обеспечивать их питанием, медпомощью. И вы еще нам не верите? Мы бы рады отправить всех в Японию, но нет у нас пока такой возможности.
   Шима спросил его, можно ли узнать, что случилось с обоими сыновьями.
  - Можно, но попозже немного, когда на острове будет порядок. Если ваши сыновья попали в плен, вы об этом узнаете. Списки составляются уже сейчас.
   Русский не обманывал. Семья Киемидзу, вернувшись в город вместе с беженцами, нашла дом нетронутым.
   
   2 сентября 1945 года милитаристская Япония на борту американского линкора "Миссури" подписала акт о безоговорочной капитуляции.
   
   В середине месяца Шима узнал в штабе Дальневосточного военного округа не только о сыновьях, но и о брате Ёсики Кэне. Все трое попали в плен. Ибура не выдержал позора поражения Великой Японии. По словам офицера из штаба, который беседовал с Шимой, Ибура еще в Эсутору ухитрился вспороть себе живот заточенной алюминиевой ложкой. Казуки и Кэн попали в лагеря военнопленных. Куда именно, Шиме не сообщили.
   Услышав эти известия, Турешмат и Ёсико снова стали плакать. Шима обреченно вздохнул: пусть плачут. Слезы - участь побежденного.
   
   
  ЭПИЛОГ
   
   На Западе сначала пишут имя, потом фамилию. В Японии наоборот: сначала фамилия, затем имя. Вероятно, это происходит оттого, что на Западе доминирует индивидуализм, а в Японии - семейственность.
   Семья - великая опора человеку. Особенно в лихолетье. Без поддержки семьи человек в водовороте жизни беспомощен, как брошенная в море лодка**. Бывает всякое: неурядицы рвут паруса, выходит из строя компас жизненных ориентиров, ломаются весла под напором крутой волны. Как быть, если в море один-одинешенек?
   Кэна и Казуки отправили в лагерь в поселке Ванино - на другой берег Татарского пролива. Им повезло: они встретились. И назвались братьями. Руководство лагеря, несмотря на разные фамилии, позволило им быть вместе. Первый год они держались друг друга. Казуки и Ёсико не поженились, но Кэн все равно считал его родным. Спустя год Казуки с его изуродованной рукой репатриировали. Кэн пробыл в лагерях еще два года, валил лес в Александровске-Сахалинском. Когда он прибыл на Хоккайдо, его отыскали родные братья и Казуки, который при встрече с ходу сообщил, что Ёсико вот-вот разродится.
   И это было важно.
   Семья Киёмидзу уехала с Сахалина с первой волной репатриации, в 46-м году, чтобы ждать Казуки на Хоккайдо. Многочисленный, плодовитый род Хатамото-Накано покидал остров постепенно, вплоть до 49-го года. Ведь перебраться из города в город гораздо проще, чем бросить хозяйство. Кеитаро Хоккайдо так и не увидел - не дожил до отъезда семьи. Умер на Сахалине глубоким стариком. Трудился до последнего дня и ни о чем не жалел.
   Советская власть позволила японцам жить бок о бок с русскими переселенцами. Даже продовольственные карточки ввели одинаковые для всех. Жили мирно. Вместе работали. Менялись карточками: русским - мука, японцам - рис. Школы были отдельные, потому что дети японцев обучались на родном языке. Огромные земельные наделы (более пятидесяти гектаров) у японских семей забрали - в 46-м началась национализация. Государственной собственностью стали не только крупные предприятия, недра, земля, леса и воды, но и больницы, аптеки, школы, гимназии, кинотеатры.
   Жена Ибуры с двумя сыновьями жила в Эсутору до 49-го года и выехала на Хоккайдо вместе с последними репатриантами. Там ее отыскал Шима: негоже семье родными разбрасываться.
   К сожалению, московские власти торопили Сахалинское управление по гражданским делам со сроками репатриации. Руководители предприятий просили обком ВКП(б) и Облисполком пересмотреть график репатриации, потому что опасались остановки производства из-за нехватки рабочих, мастеров и управленцев. Экономика требовала своё, но власти придерживались иных представлений. В 1949 году на острове почти не осталось японцев.
   А корейцы остались. Син Георгий Иванович, или Син Ги Чер, еще долгие годы работал на шахте Ударновской. Такобэя подорвал его здоровье, поэтому еще до выхода на пенсию Ги получил инвалидность и был в торжественной обстановке отправлен на заслуженный отдых, как Ударник социалистического труда.
   
   А что наш главный герой, Сахалин?
   Природа всё так же завораживающе прекрасна. Климат по-прежнему влажен и капризен. Недра острова скрывают богатства, коротые считаются народным достоянием. Ели кое-где так и растут ровными рядами, словно сопки причесаны гребнем. Солидная часть острова - особо охраняемые природные зоны*.
   Краеведческий музей в Южно-Сахалинске, как и раньше, встречает посетителей. Его построили в 37-м на пожертвования жителей Тойохары. До сих пор вход охраняют две каменные гривастые собаки, которых посетители принимают за львов. Работники музея с любовью ухаживают за двориком вокруг изящного здания.
   Сейчас на Сахалине живет немногим больше миллиона людей. Ходят в моря, ловят рыбу, добывают уголь, выращивают овощи и выпекают невероятно вкусный хлеб. Растят детей. На острове много проблем, и жить здесь непросто.
   Мы унаследовали у японцев семь бумажных фабрик, а сейчас на Сахалине нет ни одного целлюлозно-бумажного завода. Под ногами жителей - природный газ. В домах его почти нет. До сих пор поезда ходят по узкой колее, а железнодорожная магистраль так и не дотянулась до Углегорска. Быки и насыпи еще частично сохранились. Многие поля брошены и зарастают сорной травой. Сахалин безропотно несёт Крест вместе с русским народом.
   Японцы приезжают в гости, дарят саженцы сакуры, фотографируют остатки мостов, каменных фонарей и памятных знаков. Случается, открывают свой бизнес.
   Так складывается судьба нашего героя.
   
 

* * *
   
   В детстве я гостила у бабушки в поселке Ударном Углегорского района. И еще застала руины синтоистского храма. Располагался он в живописном месте на нижнем уступе сопки. Помню остатки четырех колонн. Между ними играли дети, и я тоже. Бабушка говорила, что это был "храм любви". К нему вела высокая и очень крутая лестница с белыми мраморными ступенями, такими мелкими, что дети поднимались наверх, перешагивая сразу через три-четыре ступеньки. Лестница к тому времени почти целиком вросла в землю, снаружи оставалась только узкая ступенчатая дорожка. В стороне от нее, в зарослях, уютнейшем лесном уголке, прятался прямоугольный мраморный камень с углублением наверху в виде чаши. Сбоку были выбиты два больших иероглифа. Наши ваньки, естественно, не остались равнодушными, увековечили свои имена, а заодно и самое короткое в мире мнение. Но камень, несмотря на акт вандализма, не лишился таинственной ауры. Только совсем недавно, взявшись за изучение японского периода, я узнала, что это - купальня, из которой японцы совершали обряд омовения, прежде чем ступить в храм.
   Несколько лет назад на этой сопке искали уголь. Трактор перепахал гусеницами всю округу. Техника перелопатила место, где была лестница. Мраморные ступени оказались удивительно длинными. Они торчали в небо, а я жалела лестницу, словно живое существо.
   На другом конце поселка рядом со стадионом, построенном еще японцами, оставался фундамент школы для корейских детей*, а за деревьями неподалеку стоял каменный миниатюрный домик на высоком цоколе. Я задавалась вопросом, для чего японцам было нужно это строение? Думала, никогда не узнаю. Однако мой интерес не остался без награды. Такие домики - госинэйохоандэны, или просто хоандэны - стояли рядом с каждой японской школой и назывались "хранилищем духовных сокровищ". А поселок Ударный носил название "Тайхэй".
   Позже я узнала, что годы японского владычества оставили не только таинственные развалины, но и заводы, и мосты, и морские порты, и маяки, и нашу островную узкоколейку. Поэтому можно сказать, что роман "Губернаторство Карафуто" - результат детского любопытства.
   
  2010 г.

http://zhurnal.lib.ru/b/bezbah_l_s/gubernatorstvo.shtml

0

12

Приложения к роману "Губернаторство Карафуто"

СНОСКИ
   
  Пролог
  Фусума - внутренняя перегородка в доме.
  Ками, согласно философии синто - духовная сущность определенной вещи, места, природного явления.
  Корсаковский пост - ныне город Корсаков.
   
  Глава 1
  Пароантомари - ныне поселок Первая Падь.
  "Виккерс" - здесь: английский пулемет.
  "Арисака" - магазинная японская винтовка.
  Каменная береза имеет серый ствол и грубую кору. Она не такая стройная, как белоствольная.
   
  Глава 2
  37 и 38 годы правления императора Мэйдзи (Муцухито) пришлись на 1904-1905 годы.
  Пролив Соя - так японцы называют пролив Лаперуза.
  Аригато - изъявление благодарности, спасибо.
   
  Глава 3
  Ото-сан - отец (вежливо, уважительно).
  Кавасачка - рыбацкая лодка.
  1 цубо = 3,305 квадратных метра.
  Каду - Овощ, похожий на репу, который нужно варить.
  Мизуна - Зелень, по вкусу похожая на горчицу, с перистыми, темно-зелеными, глянцевитыми листьями и белыми сочными стеблями.
  Сисо - Родственник мяты, по вкусу напоминает базилик.
  Конокай - кооператив по проведению земледельческих работ, или иначе общество по подъему сельского хозяйства. Как юридическое лицо не регистрировалось.
  Уваги - зимняя одежда: теплый халат, подбитый ватой. Надевается сверху на нижний ватный халат ситаги.
   
  Глава 4
  Ситё - административный округ.
  1 ри = 3,8 километра.
  Футано - женская нательная одежда, юбка до колена.
  Косимаки - женская нательная одежда, юбка длиной до ступней.
  Дзюбан - нижняя рубашка.
  Сумимасэн - высшая степень благодарности.
   
  Глава 5
  Черемша - дикий чеснок.
  Камуи - сверхъестественное существо, божество в мифологии айнов.
  Утар на айнском языке - группа людей, живущая в одном поселке.
   
  Глава 6
  Томари на языке айнов - залив, лагуна.
  Морской виноград - вид водорослей. Русские его особо не жалуют. На Сахалине его готовят корейцы, и, по моему мнению, очень вкусно. Блюдо на любителя.
  Цуриканда в айнской мифологии - вредоносное божество в облике медведя-людоеда.
  Косодэ - зимнее кимоно, в котором между подкладкой и материей делается прокладка из шелка-сырца.
  "Управление недрами и разведкой природных ресурсов": название - вольное допущение.
   
  Глава 7
  Вата-ирэ - зимнее хлопчатобумажное кимоно.
  Гунсо - сержант японской армии.
   
  Глава 8
  Бася - пассажирский экипаж.
  19 ри - около 75 километров. Сейчас эта дорога заброшена, потому что считается опасной. В настоящее время Южно-Сахалинск и Холмск соединяет дорога длиной 90 км.
  Моти - лепешки из рисового теста, которые считаются в Японии сладостями.
  Дзони - новогодний суп, переводится как "разные компоненты, сваренные вместе". Готовится из курицы, рыбы, овощей и моти.
  Поэт Сайгё (1118 - 1190). Признаюсь честно: я не знаю, какие именно стихи и каких поэтов выбраны семьсот лет назад для этой игры.
   
  Глава 9
  Поэт Басё (1644 - 1694). Сакура вовсе не собиралась заниматься плагиатом. Я, увы, не поэт. Если кто-то подарит Сакуре три скромных строки хайку - свои собственные, да еще и в тему - буду благодарна. Авторство увековечу
  Авасэ - кимоно на голубой или синей подкладке для прохладного времени года.
  Нэниэки - верхняя одежда: широкий халат, укрывающий и мать, и ребенка, которого она носит на спине.
  Ойран - проститутка.
   
  Глава 10
  Накодо - сват.
  Имото - младшая сестра.
  Морская капуста - водоросли (ламинария).
  Фуно - рыбацкая лодка с парусом и компасом.
  Хаори - мужское короткое кимоно.
  Суффикс "тян" применяется в обращении к детям, молодым девушкам, при этом окончание "ко" от имени отбрасывается.
  Фуросики - узорный платок со сторонами до метра. Его используют вместо сумки или мешка, завязывая в него вещи.
  Дзори - деревянные или соломенные сандалии, у которых ремешки проходят между большим и указательным пальцами.
   
  Глава 11
  Юкола - вяленая рыба, которую народы Дальнего Востока и Восточной Сибири запасают на зиму.
  Ке-раф - летнее жилище нивхов.
  Тофу - соевый творог.
  1 сун = 3,03 сантиметра.
  Тайко - барабан, японский национальный музыкальный инструмент.
   
  Глава 12
  Камабоко - лепешки из сурими, приготовленные на пару. Сурими - фарш из белой рыбы.
  Удон - лапша из пшеничной муки, которую подают в бульоне.
  Хантэн - рабочая плечевая одежда крестьян.
  Момохики - рабочие крестьянские штаны.
   
  Глава 15
  Каландр - часть бумагоделательной машины, где бумажное полотно выравнивается, уплотняется и приобретает гладкость.
   
  Глава 16
  Тири Масихо (1909-1961) - айнский ученый, исследователь культуры айнов Карафуто. Преподавал в женской гимназии Тойохары.
  41-й год эпохи Мэйдзи - 1907 год.
  Ока-сан - вежливое обращение к матери.
  Сямисэн - трехструнный щипковый музыкальный инструмент.
  Сякухати - бамбуковая флейта.
  Анэ - старшая сестра.
   
  Глава 17
  Сараба - неформальное прощание: "до скорой встречи", "пока".
   
  Глава 19
  Такараи Кикаку (1661 - 1707).
  Масаока Шики (Сики) (1867 - 1902).
  Данна - покровитель гейши, который оплачивает ее расходы.
  Камбукан - здесь: организация, которая контролирует доходы и расходы окия и каждой гейши.
   
  Глава 20
  Дот - долговременная огневая точка.
  Дзот - деревоо-земляная огневая точка. Отличается от дота тем, что сооружается не из железобетона или бетона, а из бревен и земли.
  Японская пехотная рота состоит из 221 человека плюс 5 офицеров.
   
  Эпилог
  Особо охраняемые природные зоны занимают 10% территории Сахалина.
  Дети корейцев учились в этой школе уже в годы Советской власти.
   
  Учебный год в Японии:
  1 триместр: 6 апреля - 20 июля.
  2 триместр: 1 сентября - 25 декабря.
  3 триместр: 7 января - 25 марта.
  Каждая вторая суббота - выходной.

Японские названия населенных пунктов Сахалина.

Тойохара - Южно-Сахалинск
  Отомари - Корсаков
  Маока - Холмск
  Эсутору - Углегорск
  Рудака - Анива
  Томариору - Томари
  Хонто - Невельск
  Нода - Чехов
  Отиай - Долинск
  Сакаэхама - Стародубское
  Ноборитоцу - Красноярское
  Симидзу - Чистоводное
  Сикука - Поронайск
  Канума - Новоалександровск
  Каваками - Синегорск
  Кайдзука - Соловьевка
  Кусюннай - Ильинский
  Тиннай - Красногорск
  Одасу - Парусное
  Рукуси - Белинское Ваарэ - Арсентьевка
  Таранная - Таранай
  Сиритору - Макаров
  Котон (местность) - Победино
  Найхоро - Горнозаводск
  Коноторо - Костромское
  Футомата - Чапланово
  Камиомото - Шахтерск
  Хигаси-Найбути - Углезаводск
  Тайхэй - Ударный
  Наёси - Лесогорск
  Тэннай - Соболево
  Нисисакутан - Бошняково
  Камиэсутору - Краснополье
  Накаканда - Никольское
  Фурэй - Медвежье
  Хакуй - Трудовик
  Найро - Гастелло
  Камисикука - Леонидово
  Камиэсутору - Краснополье

  Действующие лица романа.

  Императоры Японии, премьер-министры, губернаторы - реальные исторические лица.
   
  Хатамото Кеитаро - крестьянин.
  Хироко - его жена.
  Исами - его сын.
  Шика, Сакура, Сидзука - его дочери.
   
  Накано Рафу - рыбак.
  Рицуко - его жена.
  Раидон, Монтаро, Акио, Нибори - его сыновья.
  Нами - его невестка, жена Раидона.
   
  Киёмидзу Шима - природовед, исследователь, педагог.
  Турешмат (Касуми) - его жена.
  Казуки, Ибура - его сыновья.
   
  Кэн - сын Монтаро и Шики, внук Кеитаро.
  Ёсико (Акеми) - дочь Монтаро и Шики, внучка Кеитаро.
  Хироси - сын Раидона и Нами, внук Рафу.
   
  Лейтенант Хиранума - командир батальона, где служил Исами.
  Морио - сослуживец Исами.
  Тагути - староста конокая.
  Хаттори Кичиро - предприниматель.
  Амадеуш Качмарек - поляк-конезаводчик.
  Дариуш - сын Качмарека.
  Уэно Ботан - начальник исследовательского отряда.
  Сирикоро - старейшина утара, отец Турешмат.
  Наото Миура - начальник основного цеха на бумажной фабрике.
  Кикути Тадао - начальник отдела кадров.
  Титоси - мастер, учитель Кэна.
  Цутибаси - мастер, учитель Хироси.
  Ясуда - лидер восставших рабочих.
  Такахаси Хидэки - управляющий бумажной фабрикой.
  Абе Изуми - владелица дома гейш.
  Юри - майко, подруга Акеми.
  Мисаки - гейша, 'старшая сестра' Акеми.
  Син Ги Чер - кореец-шахтер.
  Дя - друг детства Ги.
  Му Хён - товарищ Ги в такобэя.
 
  Что означают имена и фамилии героев романа "Губернаторство Карафуто".

Хатамото: хата - огород, мото - корень
  Кеитаро - Благословенный
  Хироко - Великодушная
  Исами - Храбрый
  Шика - Олениха
  Сидзука - Тихая
  Рафу - Сеть
  Монтаро - Большой парень
  Рицуко - Ребенок Рицу
  Киёмидзу - киёй - чистый, мидзу - вода
  Шима - Островитянин
  Касуми - Туман
  Кичиро - Удачливый сын
  Кэи - Почтительная
  Казуки - Радостный мир
  Кэн - Здоровяк
  Ёсико - Совершенный ребенок
  Хироси - Щедрый
  Изуми - Фонтан
  Мисаки - Расцвет красоты
  Юри - Лилия

http://zhurnal.lib.ru/editors/b/bezbah_ … tvo2.shtml

Комментарии

увеличить

увеличить

+2


Вы здесь » САХАЛИНСКИЙ ПОИСКОВИК » Библиотека » Губернаторство Карафуто